Александр Ушаков - Воровская зона

Уже понимая, что Ковра ему не остановить, Зоб так и остался сидеть, привалившись ушибленной спиной к тумбочке, и против своей воли продолжал наблюдать за избиением.

— Он у меня, сучара, на всю жизнь запомнит, — глядя налитыми кровью глазами на все еще не пришедшего в себя Очкарика, проревел Ковров, — как права качать!

Наклонившись к Очкарику, он одним движением сорвал с него брюки, обнажив сухой тощий зад. Подняв все еще безжизненное тело, он швырнул его на стол, жалобно скрипнувший под его тяжестью. Стоявшая на столе бутылка с водкой слетела с него, и по полу потекла водка, тут же смешивавшаяся с кровью. Но Коврову было уже не до водки. Войдя в раж и, возможно, уже не соображая, что делает, он расстегнул брюки и извлек из далеко не широких штанин уже готовый к бою аппарат. Но у него ничего не вышло. Слишком маленьким было отверстие и слишком громоздким орудием наградила Коврова мать-природа. И он, с минуту потыкавшись в задницу Очкарика, так и не смог в нее войти. Разъярившись еще больше, он мощным движением развернул Очкарика к себе лицом. Как это ни удивительно, но очки у того так и остались на лице. Сорвав их, Ковров с силой грохнул их об пол, и стекла разлетелись тысячами мелких осколков по залитому кровью и водкой полу. Один из валявшихся окурков доплыл даже до собутыльника, с ужасом смотревшего на эту картину. Но тот, поглощенный диким зрелищем, даже не обратил на него внимания.

А зрелище и на самом деле было диким. Схватив Очкарика за уши, Ковров буквально натянул его рот на свой орган и задергался в экстазе. При этом его ничуть не смущало, что по нему текла смешанная со слюною кровь. Закрыв глаза, он продолжал мастурбировать до тех пор, пока наконец прямо в горло обезумевшего от боли и унижения Очкарика не ударила тугая горячая струя. Но даже облегчившись, Ковров не успокоился и все еще продолжал «качать» Очкарика. И только насладившись полной мерой, он отпустил Очкарика и убрал окровавленный член в брюки. Посадив Очкарика на стол, он горячо дыхнул ему в лицо ненавистью и перегаром.

— Заложишь, убью, сука! Понял?

И готовому провалиться сквозь землю Очкарику, от страшного унижения не чувствовавшему даже режущей боли в деснах, не оставалось ничего другого, как только кивнуть в знак согласия.

Столкнув Очкарика со стола, Ковров повернул его к себе спиной и сильно ударил его под зад.

— Пшел вон!

Очкарик, громко вскрикнув от боли, вылетел прямо в дверь.

— А ты, — кося налитым кровью глазом в сторону Зоба, понизил голос Ковров, — если что, скажешь, что он первым полез на меня с бутылкой! А вякнешь что-нибудь не то, замочу! Понял?

И Зоб, в глубине души уже чувствуя, что добром все это не кончится, только кивнул, старательно отводя глаза:

— Понял…

Через полтора часа Очкарик с кое-как зашитыми в «кресте» деснами входил в барак второго отряда.

— Тебе кого? — удивленно взглянул дневальный в его мутные глаза. Ему даже показалось, что этот известный на всю зону краснобай пьян.

— Ларса! — скорее прошепелявил, нежели проговорил тот.

— Ларса? — еще больше удивился дневальный, укрепляясь в своем подозрении. — А как прикажете доложить? — с явной насмешкой поинтересовался он.

— Скажи, что я пришел к нему жа шправедливостью… — неожиданно всхлипнул Очкарик и прямо на пол сплюнул продолжавшуюся еще сочиться из разбитых десен кровь.

Понимая, что шутки здесь неуместны, дневальный быстро вызвал шныря и указал на Очкарика:

— Вот, просится к Ларсу…

Шнырь, высокий худощавый парень, с полным ртом золотых зубов, быстро окинув стоявшую перед ним тщедушную фигурку оценивающим взглядом, небрежно бросил «Подожди!» и исчез. Но уже через минуту появился снова и, сверкнув зубами, коротко приказал:

— Шагай вперед!

Пройдя по коридору, они вошли в жилое помещение, и в нос ударил так хорошо знакомый спертый воздух немытых человеческих тел, кирзухи и несвежих портянок. Пройдя мимо двухъярусных шконок, они наконец оказались в самом углу, где на одноместной кровати в белых шерстяных носках восседал Ларс. Повязку с него уже сняли, и теперь о ранении напоминала только небольшая марлевая повязка, прикрепленная к правому уху лейкопластырем. Увидев запомнившегося ему еще по этапу дрожащего Очкарика с разбитыми губами, за которыми уже не было передних зубов, Ларс ласково, как и всегда в подобных случаях, спросил:

— Что случилось, братишка?

Всхлипнув, его душила не столько боль, сколько обида, Очкарик поведал «смотрящему» о том, как его пригласили выпить. Ни разу не перебив едва говорившего парня, тот бросил на золотозубого быстрый взгляд:

— Приведи сюда эту падаль!

Почтительно кивнув, шнырь мгновенно исчез, на всякий случай прихватив с собою двух здоровенных парней из охраны Ларса, которую тот после неудавшегося на него покушения еще более увеличил. Хорошо знакомый ему Ковер обладал достаточной силой, чтобы сокрушить любого, да к тому же был еще и пьян.

— А ты садись, Витя! — все также ласково проговорил Ларс, указывая на стоявшую рядом табуретку. — Больно?

— Нет, — сразу же ответил Очкарик, и в глазах его сверкнула ненависть, — обидно!

Ларс понимающе покачал головой. Да, это было самым страшным на свете: быть ни за что обиженным и не иметь возможности ответить на эту обиду! Да и как этому цыпленку с его впалой грудью отвечать на нее там, где царствовал кулак? Понимая состояние парня, Ларс взглянул на одного из бойцов:

— Налей ему водки, Леня!

Тот метнулся к тумбочке, и спустя несколько секунд Ларс протянул Очкарику наполненный до краев стакан.

— На, Витя, выпей! Будет легче!

Очкарик с благодарностью, с момента ареста с ним никто не говорил с такой задушевностью, взглянул на Ларса и взял стакан. Не отрываясь, он быстро, словно боялся, что его снова ударят, выпил водку и поставил стакан на тумбочку.

— Ничего, Витя, сейчас разберемся! — слегка похлопал его Ларс по колену.

Конечно, Ларс и на самом деле хотел наказать беспредельщика и хоть как-то поддержать ни за что ни про что опоганенного парня. Хотя его поведение в известной степени было рассчитано и на окружающих. Каждый из наблюдавших за подобными сценами, а их на зоне хватало, лишний раз убеждался в «правильности» Ларса. А что еще было зеку нужно?

И когда в бараке появились «эта падаль» и испуганно озиравшийся по сторонам Зоб, зеки глухо зашумели. Вот из-за таких беспредельщиков и нет им жизни! Ковер был еще заметно «под балдой», но как только не осмелившийся врать Ларсу Зоб, запинаясь и торопясь, поведал «смотрящему» правду, наглая улыбка, игравшая на его губах, слетела с них в мгновение ока.

— Что скажешь? — недобро взглянул Ларс в его мутные злобные глаза.

Тот не отвечал. Говоря по правде, Ковров не ожидал такой оперативности от Очкарика и, как он посчитал, подлянки от Зоба. Поэтому чувствовал себя очень неуютно. Он уже прекрасно знал, чем кончится эта разборка, и даже не сомневался, что теперь его опустят самого. Просить прощения было бессмысленно… И он, уже не отдавая себе отчета в том, что делает, вдруг кинулся на брезгливо смотревшего на него Ларса. Но сделал по направлению к нему всего два шага. Стоявший сзади его и не спускавший с него глаз один из телохранителей Каткова мгновенно сделал ему подножку, а когда тот упал, быстро уселся ему на спину и приставил к шее остро отточенную финку. Ларс повернулся к Шраму и едва заметно кивнул головой.