Александр Ушаков - Воровская зона

— Вот такие дела, Веня…

Ларса мало тронули причитания Дроздецкого о детях, которых те самые нехорошие люди из электрички грозились убить. Но при этом он не испытывал к стрелявшему в него человеку ни малейшего зла. Не он бы, так другой, какая разница…

Молчал и сам провинившийся. Еще тогда в электричке у него было предчувствие, что ничем хорошим эта эпопея не кончится. Так оно и вышло…

— Ну и что же мы будем делать, Толя? — нарушил тишину Ларс.

— Не знаю… — тяжело покачал головой прапорщик. — Перед тобой я виноват, но… — взглянул он на Ларса, — пойми и ты мое положение…

Где-то в глубине души у него еще теплилась надежда.

— Через кого ты передавал наркоту? — думавший о своем, спросил вдруг Ларс.

— Через Баяна… — поморщился Дрозд.

— Это который сначала порезался, а потом умер в «кресте»? — взглянул Ларс на Артиста.

Тот кивнул.

— Когда у тебя кончается срок? — снова повернулся Катков к прапору.

— Через неделю…

— Ну что же, Толя, иди пока домой… к детям! — сказал вдруг Ларс. — Чего-нибудь мы придумаем! Но если ты еще раз выстрелишь в меня, то…

— Да нет, Ларс, что ты! — испуганно воскликнул Дроздецкий. — Что, я себе враг, что ли?

— Ладно, иди!

Прапорщик рассеянно кивнул и поплелся прочь. И было странно смотреть на этого рослого и очень сильного мужика, который шел словно пьяный.

— А кто еще был в ту ночь с ним в палате? — снова спросил Ларс Артиста.

— Вол и Скрипач, — последовал быстрый ответ.

— Что ж, — задумчиво покрутил сигарету в пальцах Катков. — Это интересно, это очень интересно… Я хочу видеть дежурившего в ту ночь санитара!

Услышав приказание босса, один из бойцов быстро покинул мастерскую. Через полчаса перепуганный насмерть вызовом к «смотрящему» веснушчатый санитар предстал перед Ларсом и как на духу выложил все, что ему довелось услышать в ту злопамятную для него ночь…

Следующий день был на зоне банным, а значит, в какой-то степени праздничным. Особенно если учесть, что баня была своя, не за страх, а за совесть срубленная самими зеками, с отличной печкой и небольшим бассейном. А веники? Дубовые, березовые, можжевеловые, смешанные, на любой вкус! Для парилки делались специальные настои из собираемых в тайге целебных трав, благоухавших земляничными полянами и прекрасно прочищавших легкие. И суббот, вносивших в тоскливые лагерные будни хоть какое-то разнообразие, с нетерпением ждали не только зеки, но и обслуживающий зону персонал во главе с самим «хозяином», весьма любившим размять косточки.

В тот день Ларс парился после всех. Полностью расслабившись, он лежал на покрытых простыней горячих досках полка, а Шрам с Артистом в четыре веника трудились над ним в буквальном и переносном смысле в поте лица своего. И похоже, все-таки перестарались. Почувствовав, что веники начинают обжигать его и без того раскаленную кожу, Ларс быстро поднялся с досок и, нацепив шлепанцы, поспешил к выходу из парилки. С ходу забравшись на бортик бассейна, он прыгнул в ледяную воду. Несколько раз окунувшись с головой, Ларс поднялся из купели по широкой гранитной лестнице и направился в небольшой, но очень уютный холл, где на просторном деревянном столе уже давно пыхтел самовар и стояли банки с водой и пивом. Взяв из лежавшей на скамейке стопки розовое махровое полотенце, он закутался в него на манер римской тоги и уселся за стол. Налив из пыхтевшего самовара большую чашку настоянного на таежных травах душистого чая, он с наслаждением сделал несколько небольших глотков. Появившиеся через минуту в холле авторитеты последовали его примеру. Правда, в отличие от своего босса, они потчевали себя водкой.

— С легким паром, Вениамин Борисыч! — усмехнулся Шрам, поднимая рюмку.

— И тебе не хворать, Гена! — улыбнулся Катков. Смотревший на него с улыбкой Ларс неожиданно вспомнил, как они мылись на первой в их жизни зоне какой-то ржавой водой, пахнувшей керосином, и их постоянно торопили — с водой была напряженка и даже этой отвратительной смеси могло не хватить на всех. Но напомнить Грошеву о той навсегда запомнившейся им бане не успел. Воспоминания прервал стоявший за дверью охранник.

— Пришел Скрипач!

— Зови! — недобро покачал головой Артист.

На лице вызванного Скрипача было написано точно такое же выражение заинтересованности и тревоги, с каким рядовые служащие обычно входили в давящие своей роскошью кабинеты крупных чиновников. И в самом деле, попробуй угадай, что ждет тебя за массивными дубовыми дверями, обитыми черной матовой кожей: гнев или милость…

Войдя в холл и поздоровавшись, Скрипач со все тем же выражением тревоги нерешительно остановился, вопросительно глядя на возлежавшего у стола словно римский патриций Ларса.

— Проходи, проходи! — безо всякого выражения проговорил тот.

Но как только Скрипач, не очень-то ободренный холодным приемом, сделал несколько шагов к столу, впустившие его охранники, накинув на него простынку, в мгновение ока спеленали его. Шрам подошел к печке и открыл заслонку, из нее дохнуло сильным жаром и послышалось ровное гудение синего пламени. Расширенными от ужаса глазами, как завороженный Скрипач смотрел на эту страшную топку. Он уже догадывался, зачем ее открыли. В следующее мгновение его подняли и как полено понесли к печке. Сильный жар мгновенно опалил ему веки и брови, и он непроизвольно задергался всем телом. Но… куда там! Из железных объятий, в которые он угодил, не вырвался бы, наверно, сам хозяин тайги. И тогда Скрипач жалобно завыл, как воет холодной зимней ночью отставший от стаи маленький волчонок. Откуда-то издалека, словно из пустоты, до него долетел холодный в своем спокойствии голос Ларса:

— Я сожгу тебя заживо, если ты мне не расскажешь о Дрозде!

Ошарашенный услышанным Скрипач сразу даже не нашел, что ответить. Если он даже и заговорит, то, по сути дела, только отсрочит свою казнь. Для поднявшего руку на вора в законе существовало только одно наказание: смерть… Но слишком близко от него плясало веселое и голодное синее пламя, чтобы продолжать играть в молчанку. И Скрипач едва слышно пролепетал:

— Отпустите! Я все скажу!

И телохранители тут же отнесли его метра на четыре от страшной топки и поставили на ноги.

— Я слушаю! — все тем же ледяным тоном произнес Ларс.

И Скрипач, уже понимая свою обреченность при любом раскладе, быстро, словно торопясь получить свое, раскололся как сухое березовое бревно под ударом тяжелого колуна. Да, он получил от брата заказ на Ларса, но поначалу отнесся к нему скептически. Сам побоялся, а посвящать в это страшное дело посторонних было еще дороже. И только увидев в «кресте» Баяна с изрезанным животом сообразил, какую он может извлечь из этого выгоду. Не учел он только того, что эта дубина Дрозд умудрится не только промахнуться, но еще и засветиться…