Александр Ушаков - Воровская зона

Неожиданно его «Волгу», а не любивший по давно выработанной привычке привлекать к себе внимание Вожаков до сих пор предпочитал ее иномаркам, подрезали два «жигуля». Вожаков остановился и на всякий случай расстегнул пальто, под которым висел в кобуре пистолет. Но достать так и не достал, с одного взгляда определив в тормознувших его людях «своих». Бывших или настоящих — другой вопрос, но в том, что попросившие его пересесть в один из «жигулей» люди были одной с ним крови, он не сомневался.

— Вы можете называть меня Алексей Алексеевич, — представился ему сидевший в салоне «жигуленка» мужчина лет сорока, в кожаной куртке и черной кепке, из-под козырька которой поблескивали острые глаза.

Вожаков кивнул. Алексей Алексеевич так Алексей Алексеевич! Главное, что «свой». Значит, не будет ни криков, ни угроз, как это было свойственно доблестной милиции, работавшей преимущественно ломами. Но он хорошо знал цену этой корректности! Да, этот Алексей Алексеевич, или как его там, не будет грозить пистолетом и камерой с уголовниками, он будет спокойно и вежливо говорить с ним, но каждое произнесенное им слово будет разить куда сильнее любой дубинки. Одним словом, ювелиры…

— Я хочу вам кое-что показать! — продолжал Алексей Алексеевич, беря в руку лежавший у него на коленях пульт к видеотехнике.

— Если хотите, то показывайте, — спокойно ответил Вожаков, доставая пачку «Мальборо». — Вы позволите?

Алексей Алексеевич кивнул и включил видеомагнитофон. На засветившемся экране Вожаков увидел небольшую подмосковную речушку, себя, сидевшего на складном стуле с удочкой в руках и… Рокотова. Да, так все оно и начиналось, и в то утро он дал Рокотову добро на проведение акции… В следующих кадрах он снова увидел себя все с тем же Рокотовым, только уже не на речке, а в кафе на Ленинградском шоссе, куда они заезжали с ним сегодня утром. И венцом кинематографического творчества Алексея Алексеевича явилась, конечно, его недавняя беседа с Алтуниным. Да, поспешил он со своими блестящими реляциями, явно поспешил. На деле его победа обернулась самым что ни на есть сокрушительным поражением. И хотя ни один мускул не дрогнул на холеном лице Вожакова, почувствовал он себя очень неуютно. Давно его не били так по щекам…

— Впечатляет? — взглянул на Вожакова отдавший должное его выдержке Зарубин.

— Вполне… — кивнул тот, понимая, что сейчас последует торг.

— Это далеко не все, чем мы располагаем, — словно прочитав его мысли, поспешил «утешить» его Зарубин. — И если желаете полюбопытствовать…

— Избави Господь! — усмехнулся Вожаков, слегка махнув рукой. — Хватит и этого!

И он испытующе взглянул на Алексея Алексеевича, как бы приглашая его открыть карты. И тот открыл. Сразу туза.

— Пятьдесят процентов! — последовал быстрый и четкий ответ.

«Ну вот, — усмехнулся про себя Вожаков, — и до дубины дело дошло!»

— Если ваш шеф, — в голосе Алексея Алексеевича впервые зазвучал металл, — сделает хоть одно неправильно нами истолкованное телодвижение, то… — Он не договорил и только развел руками.

Вожаков едва заметно улыбнулся.

— Мой шеф не очень большой любитель физических упражнений.

— Дай-то Бог, чтобы он таковым и оставался! — совершенно искренне ответил Зарубин. — Засим я прощаюсь с вами, Юрий Васильевич… На днях вам позвонят и передадут от меня привет, связь мы будем держать только с вами… Все!

Уже вылезая из салона, Вожаков на мгновение задержался и, посмотрев отхлеставшему его по щекам человеку в глаза, все-таки сказал:

— Mes compliments [2] Мои комплименты (фр.). .

И Алексей Алексеевич, который хорошо знал, с каким мастером плаща и кинжала он имеет дело, несмотря на всю свою выдержку, не сдержал довольной улыбки.

— Merci [3] Спасибо (фр.). 　 , — тоже по-французски ответил он и, помолчав, добавил: — Et prennez mes condoleances [4] Примите мои соболезнования (фр.). .

Вожаков кивнул и быстро направился к своей «Волге». «Жигулята» ушли первыми, а он еще долго сидел и курил одну сигарету за другой. Лежавшая у него в кармане тугая пачка долларов жгла его, словно раскаленный утюг. Да, давно ему не было так стыдно. Не перед Алтуниным, нет! Перед самим собой. Мозги-то оказались сильнее в конечном счете не у него! А он, почивая на лаврах и теша свое самолюбие, не только сам угодил в расставленную для него ловушку, но затащил в нее и Алтунина. Которому не оставалось ничего другого, как только подписать безоговорочную капитуляцию…

И тот подписал, но при этом посмотрел на своего шефа СД с таким откровенным презрением, что Вожаков сразу же заговорил о своей отставке. Да, против него работали профессионалы высшего уровня, да опасность, как это и случается в большинстве случаев, пришла с самой неожиданной стороны, ибо ему не могло даже прийти в голову, что Рокотов, фигура по большому счету проходная, приедет в первопрестольную уже под колпаком этого самого Алексея Алексеевича. Все так! Но на то он и был шефом безопасности и получал сумасшедшие деньги, чтобы предупреждать подобные игры.

Но Алтунин отставки не принял. Он хорошо знал, что в той пока еще очень мутной воде, где ему приходилось плавать, оставленные ему пятьдесят процентов далеко не самый плохой исход. Но… и он был далеко не мальчиком в подобных играх и сдаваться на милость победителя не собирался. И найти замену, да еще в такой ситуации, Вожакову было практически невозможно. Посвящение в дело нового человека могло обернуться только новыми неприятностями. Да и не меняют коней на переправе! И так и не произнеся ни единого слова в упрек и выразив все, что он думал по этому поводу, в своем красноречивом взгляде, он тем не менее весьма недвусмысленно намекнул на то, что за битого, пусть, может, и не всегда, но все же дают двух небитых… И Вожаков вздохнул с облегчением. Вся тайная суть этого иносказания сводилась только к тому, что он получил возможность отыграться…

Изящная, с точеными ногами и высокой грудью стюардесса, очаровательно улыбаясь, попросила застегнуть посадочные ремни и не курить. Авиалайнер «Дели — Пхукет» шел на посадку.

Баронин с интересом прильнул к иллюминатору и сразу же увидел голубое, сверкавшее на солнце расплавленным серебром море, изумрудную зелень джунглей и тянувшийся вдоль всего побережья белый песчаный берег. После утомительных московских пейзажей открывшаяся ему с высоты трех птичьих полетов идиллия производила впечатление. Хотя летел он в этот рай далеко не по собственному желанию…

В обозначенный Зарубиным день он прилетел в Москву за три часа до Рокотова и «друга юности» и с чиновником в тот день уже не работал. Его и встречавшего его седовласого вальяжного мужчину лет шестидесяти, в кожаном пальто на легком белом меху сразу же повели люди Зарубина. И идти за ними дальше Баронин не рискнул. Да и зачем? Пусть чуть позже, но он обязательно все узнает от «друга юности». А вот дальше случилось непредвиденное, и он был вынужден срочно поменять затянутую серыми тучами родную столицу на солнечный тайский берег. Перед самым отлетом в родные пенаты Рокотов встречался с неким господином Кальниковым и имел с ним непродолжительную, но весьма содержательную беседу. И речь шла о доставке из уже известной Баронину от Кутакова Голубой Пади первой партии «товара». Рокотов очень хотел видеть в роли курьера самого Кальникова, на что тот в конце концов и согласился. Но у посольства Германии, куда совершенно неожиданно после встречи с чиновником отправился Кальников, он попал в поле зрения двух неприметных граждан в штатском, от которых едва унес ноги. А на следующий день, выходя из снимаемой им квартиры, он нарвался на двух «сапогов» с автоматами, которые, окинув его долгим внимательным взглядом и о чем-то посовещавшись, медленно направились к нему. Хотя ему и на этот раз удалось уйти, больше испытывать судьбу, и без того никогда не отличающуюся особым терпением, он не решился. И вот тогда-то он вспомнил о спасительном Бангкоке. В тот же день купил шоп-тур и через Дели вылетел в Таиланд…