Евгений Сухов - Бубновый туз

— Понимаю, Владимир Ильич.

— У эсеров и меньшевиков, наших бывших политических союзников, колоссальный опыт подполья. Я уверен, что они не успокоились и создают центры по свержению власти, а поэтому мы всюду должны внедрять своих людей, чтобы подобные акции не стали для нас неожиданностью!

— Владимир Ильич, такие центры уже оформились в Париже, в Праге… В настоящее время мы разрабатываем уникальную операцию по внедрению наших людей в них. Мы планируем доставить в Москву руководителей этих центров и предать их революционному суду.

— Очень хорошее решение, Феликс Эдмундович, — поддержал Ленин. — И постарайтесь не миндальничать со всякой контрой!

— Я жрать просто хочу! — выкрикнул Овчина. — Вкусно и много. Хочу завалиться в какой-нибудь дорогой кабак и съесть все, что у них в меню!

— Ты слышал, что сказал Кирьян? — спросил его Савва Тимошин.

— Ну?

— Не высовываться. Надо переждать хотя бы недельки две, а потом, когда о нас начнут понемногу забывать, тогда можно потихоньку распоряжаться своей долей.

— А до этого сухари, что ли, жевать? Сам-то он небось каждый день по кабакам шляется со своей кралей. И непонятно только, где он ее подобрал. А нам велит в этой норе торчать.

Нельзя было сказать, что Овчина полностью не прав. Вот даже хотя бы взять их нынешнее положение. Запер невесть где, в какой-то дыре, и требует, чтобы они и носа не показывали. А ведь одного только камушка из тех, что находились сейчас у них, достаточно, чтобы скупить не только все меню самого дорогого ресторана, но и получить вдовесок всех официанток. А вместо этого приходится перебиваться жидким чайком с сухарями.

Хотя ведь была договоренность, что еду им будут приносить из ресторана, расположенного на соседней улице.

Первые два дня действительно так оно и было: до самого пуза ели антрекоты и шницеля. А уже на третий день Гаврила не объявился. Не исключено, что его, Кирьяна и Копыто замели в одну из облав, что прокатывались в последнее время по городу. Овчина, набравшись храбрости, пошел в соседний магазин, где и отоварился чаем, сухарями и хлебом.

К тому же обидно было торчать в крохотной комнатенке, кишащей клопами. Савва Назарович давно успел отвыкнуть от подобного существования и с тоской вспоминал о том, что после каждого удачного взлома уезжал в Варшаву или в Прагу, где снимал фешенебельные номера в дорогой гостинице и крепкими винами да умелыми ласками местных жриц любви подлечивал расшалившиеся нервишки.

Эта же комнатенка мало чем отличалась от камеры, где он провел свой последний срок, — такая же тесная и грязная, с таким же соседом, который только и мечтает о жратве и бабах. Но приходилось терпеть и даже делать вид, что ничего не происходит, хотя от тоски хотелось заползти на стену, как эти ненасытные клопы.

— Значит, так нужно, — сдержанно процедил Тимошин, листая газету.

Да и газеты были старые. Наиболее любопытные статьи были прочитаны еще вчерашним вечером, и приходилось читать то, что пропустил ранее.

— Я не уверен, что сам Кирьян обитает в такой вот хибаре, — постучал Овчина указательным пальцем в стену. — Наверняка живет где-нибудь в хорошей квартире и каждый день шастает в ресторан.

Савва Назарович только улыбнулся — представить Кирьяна в такой дыре с прогнутым диваном и с ободранными обоями действительно было невозможно. Разве что под присмотром целой толпы чекистов. Но говорить дурного о Кирьяне не полагалось. Скверная примета. Каждого, кто выражался о нем нелестно, впоследствии находили с простреленным черепом. Тем более что убежище это Кирьяну предоставил Карл Федорович Гросс, солидный человек со связями. Такой не должен подвести.

— Но в этом случае он очень сильно рискует. Поверьте мне, молодой человек, сейчас по всем отделениям разосланы его приметы. В каждом ресторане сидит легавый и дожидается его появления. А мы с вами находимся в относительной безопасности. Нам досаждают только клопы! Лучше давайте я вам расскажу, какая великолепная кухня в Праге. Такие кнедлики, как там, поверьте мне, молодой человек, я нигде больше не ел! В последний раз я был в Праге как раз перед большевистским переворотом. Как бы я хотел выпотрошить приличный сейф и съездить туда, — мечтательно протянул Тимошин.

По его одухотворенному лицу было видно, что он знает, о чем говорит. Память угодливо предоставила ему картинки, от которых его лицо расплылось в довольной улыбке.

— Все! — решительно поднялся Овчина со старого дивана. Пружины зло скрипнули. — Я больше не хочу здесь оставаться. Я хочу нормальной еды, хочу развлечений. Хочу, наконец, женщину!

— Хорошее желание… Что же вы собираетесь делать со своей долей? — как можно равнодушнее спросил Савва.

— Я ее продам! Не для этого я, как крот, копал тоннель, чтобы вот так бездарно просиживать здесь все свое время! Вот, посмотрите, — показал он сбитые мозолистые ладони, в кожу которых прочно въелась грязь, — чего мне это стоило!

— Позвольте тогда полюбопытствовать: как вы намерены продать их? Где?

— А где угодно. — Овчина набросил на плечи пальто. — Можно продать на Сухаревке, на Хитровке. Немало найдется желающих, чтобы купить хорошие вещи.

— Молодой человек, а вы не думаете о том, что там каждый второй скупщик драгоценностей агент ВЧК? Вы даже не успеете потратить свой первый рубль, как вас спроводят на Лубянку. Это вам не царская охранка с ее либерализмом. С вами там нянчиться не станут, как только обнаружат у вас пропавшие камушки, так тут же поставят к стенке. Глазом не успеете моргнуть!

Рука Овчины, сжимавшая шарф, на мгновение застыла, после чего он решительно обмотал длинный конец вокруг тощей шеи.

— Пойду… Я не собираюсь продавать все сразу. Но большую порцию наваристых щей я заслужил.

Достав со шкафа саквояж, в котором находилась его доля, он уверенно направился к двери.

— Так когда вас ожидать, молодой человек?

Овчина слегка поморщился. В интонациях Саввы слышался откровенный сарказм. Его раздражала манера медвежатника держаться с ним едва ли не покровительственно. Но противопоставить что-либо этой иронии он не мог.

— Вернусь через пару дней. — Он шагнул за порог.

— Советую вам класть в борщ побольше сметаны, это очень вкусно.

Роман не дослушал, громко хлопнув дверью.

— Останови вот здесь, — сказал пассажир, высокий мужчина с аккуратной бородкой, одетый в красноармейскую шинель.

— Как скажете, барин, — по-старинному ответил косматый пожилой кучер.

— Обожди меня здесь, братец, я ненадолго, — сказал мужчина, вылезая из экипажа. — Вот тебе сотенная… Когда вернусь, еще столько же дам. Договорились?

— Барин, да за такие-то деньги! — восторженно протянул кучер.