Мэри Райнхарт - Стена

Однажды, решив прогуляться, я отправилась бродить по тропе вдоль Каменистого ручья. Не осталось никаких следов от той неглубокой могилы, где была найдена Джульетта, однако в одном месте трава была примята, и вокруг валялись обломки веток. Меня так и передернуло, когда я проходила мимо.

Уже спускаясь обратно по тропинке, я вдруг услышала тяжелые шаги и увидела приближавшегося Мэнсфилда Дина. Он меня не замечал. Шел большими шагами, опустив голову, словно человек, погруженный в глубокие и не слишком приятные раздумья. Настолько погруженный, что, когда он наконец заметил меня, лицо его буквально вытянулось. Но уже через мгновение он совладал с собой и снова стал приветливым и сердечным, как обычно.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Неужто это и ваша любимая дорожка? А я-то думал, только моя!

— Была когда-то, — отозвалась я.

Он понимающе закивал.

— Ну да, конечно. Теперь здесь не так-то приятно гулять. И все же… — Он глубоко вздохнул. — Теперь все кончено. Их не воскресить, да, может, это было бы и ни к чему.

Он достал носовой платок и вытер потное лицо.

— Слишком много в здешних краях вкусной еды и питья, — заметил он уже более веселым тоном. — Неподходящее местечко для мужчины, которому приходится следить за своим давлением. — И тут же добавил, будто я могла превратно его понять и обидеться — Вообще-то люди здесь очень приятные. Они так чудесно относятся к Агнесс. Все ее навещают. Я уж ей говорю, что пора заводить книги регистрации гостей.

Мне он показался усталым, как будто его беспокоило состояние здоровья жены. Возможно, как говорила миссис Пойндекстер, он действительно всего в жизни добился собственными силами и гордился своим бизнесом, но в то же время он был очень простым, скромным и непосредственным человеком. И к тому же доброжелательным. Он уже собрался идти, но вдруг замешкался.

— Как я понимаю, эти дураки-полисмены наконец-то проявили капельку благоразумия, — несколько смущенно произнес он. — Жаль, что вашего брата не оставляют в покое. Мне очень жаль.

— Что поделаешь, они только исполняют свой долг.

Много недель спустя я вспомнила, как он выглядел я тот день: крупные мускулистые ноги в чулках для гольфа, пальто, переброшенное через руку, и глаза, в которых светилось робкое сочувствие… Я наблюдала, как он, вновь склонив голову, двинулся наверх по тропе, и поняла, что он уже напрочь позабыл обо мне.

Я же уселась на камень возле тропинки и посмотрела вниз, туда, где из-за деревьев проглядывала крыша Сансет-Хауса. Долгие годы это был мирный и счастливый дом — до тех пор, пока в нем не появилась Джульетта. Теперь же она была мертва и несколько дней пролежала в неглубокой могилке, где-то выше меня, на холме. Почему? Что же в действительности произошло в тот день, когда Люси Хатчинсон разговаривала с ней и, оглянувшись у поворота тропинки, увидела, что Джульетта все еще стоит там? Кого она ждала?

Неужели кто-то преследовал ее и, настигнув здесь, на острове, убил? И была ли смерть Джордан связана с тем, первым преступлением? Несомненно, приезд этих двух женщин привел в движение некие лежащие до поры до времени под спудом силы, по-прежнему таинственные и бесспорно смертоносные.

Был конец июля, но, казалось, целая вечность минула с тех пор, как я впервые приехала в Сансет и, стоя на веранде, наслаждалась панорамой залива: чайки взмывали вверх, затем стремительно снижались и внизу, на камнях, принимались разделываться со своей добычей— моллюсками; и Мэгги, пристально разглядывая трех ворон, копошившихся внизу, изрекла, что их появление не к добру. Целую вечность назад двойной свист почтальона означал какую-нибудь мелкую сенсацию дня, а появление мальчика на велосипеде с телеграммой— сенсацию покрупнее. Так давно и в какой-то другой жизни Артур прочесывал заводь во время отлива, а я ходила за ним по пятам, подобно маленькому и почтительному сателлиту.

Домой я вернулась поздно. На территорию владений Хатчинсонов как раз въезжал продуктовый фургончик, нагруженный позолоченными стульями, что в наших краях означало намечающуюся вечеринку. Видимо, таким способом Люси стремилась взбодриться, но тогда это меня возмутило, а когда на веранде я повстречала Мэри-Лу и обмолвилась об этом, она так и взорвалась.

— Как им не стыдно! — заявила она безапелляционно. — В конце концов, Боб сходил с ума по Джульетте, и всем это известно.

— Но это же было много лет назад. Не думаю, чтоб с тех пор он с ней виделся.

— Он встречался с ней полгода назад.

Я лишь ошеломленно уставилась на нее. Порой Мэри-Лу казалась мне просто непостижимой. Тут такие проблемы, без конца размышляешь о различных мотивах, версиях и человеческих отношениях, прикидываешь, взвешиваешь так и сяк— а она даже не сочла достойным упоминания сей факт.

— Ты видела их? Вместе?

— Ну, разумеется, вместе. Они перекусывали в той французской забегаловке на Шестьдесят третьей стрит.

Я могла бы, конечно, как следует встряхнуть ее, но ведь Мэри-Лу была Мэри-Лу, и Артур любил ее.

— Почему же ты не сказала об этом раньше?

— Я не сплетница, — она поджала губы. — Еще не хватало мне распускать сплетни о первой жене Артура. К тому же, — добавила она уже более человеческим тоном, — мне нравится Люси. И Боб мне тоже нравится, если уж на то пошло, хоть он и волочится за женщинами.

До чего же странное сочетание детскости и хитрости являла собой— и продолжала являть—Мэри-Лу. Вот уж никогда не думала, что Боб Хатчинсон — бабник. Это был крупный, энергичный и не слишком умный мужчина. Несмотря на все их стычки и перебранки, он, казалось, всегда был влюблен только в Люси. И, однако же, со временем нам суждено было узнать, что Мэри-Лу, которая едва была с ним знакома, интуитивно уловила то, о чем мы и не догадывались.

— Они тебя видели?

— Нет. Они ушли вскоре после того, как я там появилась.

— Они держались по-дружески?

На мгновение она задумалась.

— Он казался очень серьезным. Она же улыбалась. В руках у нее была целая охапка орхидей. Постой, Марша! Неужели ты думаешь, что эту ужасную вещь сотворил Боб?

— Думаю, что его можно заподозрить с таким же успехом, как и твоего собственного мужа, — возмущенно парировала я и ушла.

Однако, поднявшись к себе, чтобы переодеться к ужину, я продолжала размышлять над ее словами. Джульетте и в жизни, и в связях была свойственна какая-то разрушительная энергия. Она могла войти в любую, самую мирную компанию и всех там перессорить. И ведь она не была злоумышленницей. Она никогда не сплетничала— полагаю, по той простой причине, что ее ничуть не интересовали дела других людей. Но стоило ей провести два дня где бы то ни

было, и ее сексапильность влекла к себе всех окружающих мужчин, в то время как женщины, ненавидевшие ее, образовывали нечто вроде молчаливого лагеря взаимной обороны против нее.