Салов Борисович: - Игры маньяков

Он никогда в жизни не нюхал ничего подобного, и это сводило его с ума. В этом не было никакого смысла. Почему этот запах так действует ему на нервы? Влажность. Скользкое ощущение пота под мышками. Он представил, как волосы у него под мышками заплесневели и прогоркли. Гниль. Клочья падали и прилипали к потному телу. Зуд.

Иногда он ездил в города, где бывал раньше. Это случалось часто. Но ему редко казалось, что он бывал здесь раньше. Это было что-то новое. Чужой, как внутренность гроба.

Пожилая пара напротив тоже начинала действовать ему на нервы. Они сидели, как два трупа, раздутые жарой. Ему показалось, что он тоже чувствует их запах. Он представил, что, когда их тела начнут трескаться и разлагаться, они начнут слегка наклоняться. Когда они наклонялись, их солнцезащитные очки поднимались на одну сторону, может быть, немного сползали на нос. Влага начинала покрывать их, и их конечности распухали, обесцвечивались и застывали от газов, заставляя их наклоняться еще больше.

Не нужно так думать. Он решил сменить тему. Он уже забыл, как его зовут. Это не имело значения. У него было какое-то удостоверение. Он его проверит, если понадобится.

Иногда хорошо не помнить, кто ты есть.

Когда чартерный самолет остановился в ангаре под палящим полуденным солнцем, специально вызванный из Москвы Кирилл Буров ждал на взлетной полосе вместе с Денисом и Нелли, сыном и дочерью Свиридова, прилетевшими из Ростова. Он уже имел с ними долгий разговор и слышал от сына шокирующие подробности смерти Василия. Денис говорил о смерти отца слишком охотно и с поразительными клиническими подробностями. Это была своего рода одержимость, которую иногда наблюдаешь у людей, все еще пытающихся справиться с чем-то ужасным, все еще пытающихся поглотить это и сделать реальным в своих собственных умах. Кирилл едва мог это вынести.

Встреча с Ларисой была мучительной. Они стояли на солнце и все плакали. Лариса уже взяла на себя роль стойкой выжившей. В конце концов, у нее был долгий перелет, чтобы обдумать это, и было ясно, что они с Ритой еще в Турции долго говорили об этом.

После того как они переехали в тень ангара и побыли там еще немного, Кирилл попрощались с ними, а Лариса с детьми отправилась в Сухуми. Борис распорядился, чтобы сотрудники службы безопасности «Агрохима» присмотрели за Ларисой и детьми в доме Василия, пока все не закончится.

Тем временем в Екатеринбурге Борис и Раиса сели в «Рейнджровер» и поехали через город. Раиса сидела, прислонившись головой к окну, усталая и эмоционально опустошенная. На ней были черные брюки, сандалии и белая блузка, светлые волосы не падали на лицо из-за солнцезащитных очков, сдвинутых на затылок. Она выглядела измученной.

На обратном пути Борис ничего не сказал. На самом деле, большая часть получасового путешествия прошла в молчании. Так много уже было сказано, и Борис пытался понять, как, черт возьми, он собирается сказать остальное. В то же время он продолжал смотреть в зеркало заднего вида. Он не был уверен, что именно ищет, и, как и сказал Никольский, ничего не мог с этим поделать, но не мог не оглядываться по сторонам и не гадать, кто из этих обычных людей на самом деле работает на Израильянца.

Как они въехали через ворота и направились вверх по изогнутой дорожке до дома, он сказал:

— У меня здесь несколько человек, которые выполняют работы, — сказал он.

— Выполняют что? — спросила она беззаботно.

— Во-первых, работа над системой безопасности. Это ненадолго.

Он остановился рядом с микроавтобусами Хазанова и вышел. Он взял ее сумки и они пошли в тень веранды и затем на кухню, где они встретили Марка Хазанова, несшего охапку проводов.

Борис представил их друг другу, и у Хазанова хватило здравого смысла немедленно исчезнуть. Когда он вышел из комнаты, Раиса стояла у стойки, и ее взгляд упал на список подметенных комнат. Она прочитала его с первого взгляда, бросила сумку на пол и повернулась к Борису.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— У нас неприятности, — сказал он, — но мы не можем говорить об этом здесь. Давай прогуляемся.

Они вместе прошли по аллее, обняв друг друга за плечи, и сели на низкую каменную стену позади сада. В десяти метрах от него находилась свежевырытая могила, в которой он похоронил собак, напоминавшая об их изменившейся жизни.

Он начал с самого начала и рассказал ей почти все.

Раиса, конечно, была ошеломлена, и пока Борис рассказывал ей, что произошло за последние два дня, его собственные слова звучали странно даже для него. Она прерывала его лишь несколько раз, чтобы задать вопросы, но большую часть времени сидела тихо, ее отсутствие реакции больше говорило о глубоком воздействии, которое это оказывало на нее, чем если бы она плакала и ругалась.

После того как он закончил, они некоторое время молчали. Полдень давно миновал, и в саду становилось все жарче. В лесу гудели кузнечики.

— Какой кошмар, Борис, — только и сказала она.

Она стояла, не в силах усидеть на месте, и он смотрел, как она отошла на несколько шагов в тень дуба, защищавшего их от солнца. Она повернулась и скрестила руки на груди.

— Ты абсолютно в этом уверен? Что этот человек ответственен за смерть Василия?

— Да.

Она ошеломленно уставилась на него. Потом ее глаза покраснели, и слезы хлынули так внезапно и обильно, что это было странно видеть, даже обезоруживающе. Она не прятала лица, губы ее не кривились, но подбородок дрожал. Скрестив руки на груди, она обхватила себя руками в летней тени, за спиной у нее был яркий свет. Слезы текли и текли, пока ее щеки не покрылись лаком, и они капали с подбородка в обильной смеси страха, гнева и горя.

— О, ужасно, — наконец выдавила она, всхлипнув. Когда она посмотрела на него, он понял, что она уже интуитивно, без всяких объяснений, поняла, что все их вчерашние дни были до абсурда невинными. Их будущее внезапно оборвалось и, возможно, не простиралось дальше расстояния между ними. Вокруг лежали обломки их предполагаемого благополучия. Прошлое, нормальная жизнь были наивны, как детские мечты.

Потом Раиса начала вытирать щеки ладонями и пальцами, шмыгая носом. Она достала из кармана брюк салфетку и вытерла нос. Она откашлялась. Она наклонила голову и убрала волосы за голову, как будто собиралась повязать их, но не сделала этого.

— Боже, — сказала она, подняла глаза и опустила руки. Она глубоко вздохнула и уперла руки в бока, затем выдохнула и уставилась на него своими красными глазами. — Жизнь Луизы разрушена из-за нас!

Она не могла придумать, что сказать, потому что что на это можно было сказать. Она не могла оторвать от него глаз, и он видел, что ей трудно осознать всю чудовищность того, о чем он говорит.