Эптон Синклер - Приобретут весь мир

Ланни вспоминал, что Ницше говорил, что когда вы рассматриваете брак, возникает вопрос, будет ли вам интересен разговор с женщиной каждый день за завтраком всю оставшуюся жизнь. Ланни решил, что он знает ответ. Каждое утро он будет брать две газеты, и он будет читать одну, а Лорел — другую. Потом, возможно, они обменялись бы. Это сделало приятную домашнюю сцену, и воображение этого согрело его сердце, как чашка горячего кофе, которую он выпил. Но потом он подумал: «Предположим, они должны отличаться своими идеями о мировых делах, как это сделали Ганси и Бесс? Предположим, например, что она хотела прочитать Daily Worker, когда он читал New Leader? Предположим, она не переносила даже вида названия его газеты, маячившей перед ее глазами!»

Ответ на все давала Лизбет Холденхерст. Мысль об этой прекрасной девушке явилась как бальзам на его раненую душу. Она была мягкой подушкой, на которой его мысли всегда могли отдохнуть. Лизбет никогда не потревожит его никакой критикой. Она никогда не будет беспокоиться о том, что он читает, она не будет знать, куда ведет New Leader, или о том, над чем работает Daily Worker, ежедневно, включая воскресенья. Лизбет никогда не устанет от его разговора и никогда не перестанет думать о нем как о самом прекрасном человеке в мире.

Когда у Ланни возникали такие мысли, он говорил себе, что именно его низменная природа была искушена этой дочерью праздности и роскоши, этой принцессой паразитов. Он хотел, чтобы его тщеславию льстили, и чтобы его чувственность удовлетворяли. Но нет, это было только частью этого. Лизбет была доброй, и такой хорошей, какой ей хотелось быть. И, безусловно, молодость и красота не являются излишними в схеме вещей. Лизбет представляла собой чадолюбивый инстинкт, действующий внутри него, как он рассказал своему ученому я . Она будет идеальной матерью, и ее дети будут такими же красивыми, как она. Но разве природа не хотела мозгов также как и тела? Или было ли это, что природа ничего не знала о мозгах, и это человеку надо выбирать этот высший дар, хотя он был менее комфортным, менее безопасным и менее приятным за завтраком?

Робби Бэдд, обсуждая дочь Холденхерста, сказал откровенно и искренне: «Если ты спросишь меня, я бы схватил Лизбет и проанализировал всю ситуацию после этого». Это было то, что Робби сделал в случае с Мейбл Блэклесс, иначе Бьюти. И результатом его быстрого активного действия был Ланни Бэдд. Может быть, где-то в преддверии будущего был Ланни-младший, требующий прийти в мир? Если бы он пришёл через Лизбет, он был бы красив и искренен, а если бы он пришел через Лорел, он мог бы быть маленьким, но умным. Что бы выбрал Ланни? Эти биологические споры все время возвращали ему в голову слова старой английской песни: «Как счастлив с любою я бы был, Будь порознь они, а не вместе» [15] [15] Джон Гей (1685–1732) Опера нищих

«За работу!» — скомандовал суровым голосом долг. А ведь агенту президента хотелось больше всего взять Лорел Крестон на другую автомобильную прогулку и показать ей, скажем, прекрасный Беркшир, где холмы уже приобрели осенние оттенки. Или долину Гудзона, вдоль Палисадов и до того места, где сквайр Крум Элбоу содержал так называемый «летний Белый дом». Но нет, он должен был позвонить человеку, которого он ненавидел. Форрест Квадратт, называвший себя самым патриотичным американцем, был самым высокооплачиваемым пропагандистом Гитлера в Новом Свете. Все, что должен был сделать Ланни, это позвонить, и его пригласят в элегантную квартиру на Риверсайд-драйв, чтобы встретить там какого-нибудь нациста-юнкера или какого-нибудь богатого американца, который стремился спасти мир от большевизма.

В Ньюкасле Ланни ожидало письмо, говорившее: «Я очень хочу вас видеть, у меня есть что-то особенное для вас. Поэтому, когда он позвонил, бывший поэт воскликнул: «О, я так рад! Не могли бы вы подойти к обеду?».

Модный Ланни Бэдд, который остановился в Ритци-Уолдорф, мог позволить себе роскошь прогулки пешком. На самом деле было мало пользы иметь автомобиль в Нью-Йорке, особенно в переполненные часы к вечеру. На Пятой авеню машины ползли медленнее, чем быстрый пешеход. Состоятельные горожане забыли, как пользоваться своими ногами, но Ланни исходил береговые тропы Средиземного моря, переулки Англии и Тиргартен, и здесь, парк, который чудесным образом был представлен посреди острова Манхэттен. Он был крайне необходим для семи миллионов жителей, которые находились в процессе медленного удушения.

На этой скалистой почве когда-то были леса, а индейцы охотились на оленей и диких индюков с луками и стрелами. На этой великой реке малюсенький корабль Генри Гудзона отплыл, ища проход на Дальний Восток и в уверенности, что он там должен быть. Белые люди выменяли остров у индейцев за товары стоимостью двадцать четыре доллара, вырубили леса и взорвали скалы и покрыли двадцатикилометровый остров сотнями длинных узких каньонов со стенами из камня и гранита и полами из асфальта и бетона. Жители стали новой породой троглодитов, обитателей пещер, или, может быть, лучше сказать обитателей камер, их дети едва ли знали, как выглядят лошади и коровы, и, несомненно, никогда не видели оленя или дикую индейку, если только это было не в зоопарке в Бронкс-Парке. Буквально тысячи камер были собраны вместе, все пронумерованы так, чтобы можно найти ту, которую вы хотели, и каньоны были также пронумерованы по той же причине.

И камеры и каньоны были яркими как ночью, так и днем, и было увлекательно ходить и наблюдать разнообразие человеческих типов, которые искали убежища на этом маленьком острове. Там было больше евреев, чем в Иерусалиме, больше итальянцев, чем в Риме, больше греков, чем в Афинах, больше негров, чем во многих африканских странах.

Итак, Ланни прогуливался по Пятой авеню со её магазинами, демонстрирующими алмазные диадемы и двойные нитки жемчуга, крошечные флаконы духов, за которые вы могли бы заплатить сто долларов, шубы из соболя и синей лисицы и шиншиллы, которые могли бы выжать из вас многие тысячи. Здесь были все формы соблазнения, которыми могла бы соблазнить женщина, и элегантные лимузины, в которых их можно было умчать на рандеву. Роскошные магазины постепенно возникали на Пятой авеню, призывая миллионеров из дворцов и даже богов из их храмов. Автомобили выливали серые пары, вредные для легких, поэтому Ланни был рад, когда он вошел в широкие пространства Центрального парка, а оттуда к великолепным видам на Риверсайд-драйв и закат над Гудзоном.

У Ланни Бэдда было одно плохое качество для роли секретного агента. Он не верил в злых людей. Он видел много таких, но это не изменило его характера. Он уходил и думал о человеке, с которым разговаривал, пытаясь найти оправдания для него. И выяснить, какие конкретные обстоятельства, какие несчастные переживания, сделали его злым. Итак, что теперь с этим германо-американским казуистом с бледным, пастообразным лицом, с толстенными очками, мягким вкрадчивым голосом и кротким, даже оправдывающимся поведением. Что заставило его привязать себя к хвосту дикого нацистского воздушного змея? Желание денег? Но он был способным писателем и всегда смог бы заработать себе на жизнь. Досада, потому что он считал себя великим поэтом, а критики не обращали на него внимания, которого он требовал? Амбиция, стремление к власти? Если бы он решил, что Адольф Гитлер действительно собирается покорить мир, и что Форрест Квадратт может стать доктором Геббельсом для западного полушария, или гаулейтером Нью-Йорка, или тем и другим вместе?