Вера Арье - Сердце мастера [litres]

Вернувшись домой, он застал Оливию на кухне. Она что-то готовила, напевая, и Родион, чмокнув ее в щеку, прошел в спальню, чтобы переодеться.

В комнате было холодно: стоя на раскладной лестнице, Саломея мыла распахнутое окно. Мощными размашистыми движениями, словно расталкивая на небе облака, она натирала стекло до исступленного блеска.

– Здравствуйте, Саломея. Как вы комнату-то выстудили, и не войти…

– Добрый день, месье. Вы просто одеты не по погоде, – Саломея покосилась на франтоватый клетчатый пиджак, который она видела на днях возле церкви. – В такую погоду главное – побольше двигаться, на скамейках не засиживаться, – прибавила она ворчливо, слезая со стремянки.

Родион, уже думавший в этот момент о своем, пожал плечами и вышел из спальни.

За обедом он рассказал Оливии обо всем, что ему удалось выяснить после встречи с Ириной.

– Так что мне сейчас предстоит структурировать все активы и понять, где в этой истории пробелы. Без этого садиться за написание книги нельзя. Кстати, свяжись, пожалуйста, с Волошиным и запроси у него оригиналы – время пришло! Заодно и поблагодари его от моего лица. Я бы и сам мог это сделать, если…

– Не стоит, я ему напишу, – торопливо прервала его Оливия. – Он же предупреждал, что ни в какие дискуссии вступать не будет.

Удивившись резкости Оливии, Родион взглянул на нее настороженно.

– Иви, что-то не так?

– Да нет, я просто немного вымоталась с курсовой и поиском дневников…

– Но ты же добровольно взялась за эту историю! В любом случае всегда можно остановиться – по опыту могу тебе сказать, что далеко не каждое расследование заканчивается успехом. Ты к тому же пока не владеешь тактическими приемами…

– Но я уже прошла половину пути, – Оливия упрямо поджала губы. – Не волнуйся, я свяжусь на днях с Волошиным, обещаю.

Она встала и принялась складывать тарелки в посудомоечную машину.

Разговор оставил странное послевкусие, но Родион не успел его осмыслить – откуда-то раздался скрежещущий звук упавшей стремянки и звон стекла. Он поспешил в спальню в надежде, что разбилась какая-нибудь бесполезная ваза с цветами, а не старинное венское зеркало.

Посередине комнаты, пригнувшись к полу, стояла Саломея. Она сгребала осколки цветочного горшка и рассыпавшуюся землю, бормоча:

– Понаставили везде красот – не развернешься! Теперь горшок новый придется покупать… Вот гангрена!

Улыбнувшись, Родион молча ретировался в кабинет и включил компьютер. Похоже, весь женский состав его квартиры сегодня был не в духе, однако вникать в природу этих явлений не хотелось – уж лучше сосредоточиться на деле…

Связываться с Волошиным, как просил Родион, смысла не было. За два месяца поисков Оливия только и сумела выяснить, что в Париже записки Доры отсутствовали. Рошфор посоветовал ей съездить в Кольюр – она и сама понимала, что без путешествия на родину Монтравеля ей не обойтись. Вот только как это организовать, ведь не ближний путь… Однако выбора не было: если она в ближайшее время не отыщет хотя бы следы дневников, вся работа Родиона по делу антикваров пойдет насмарку! А он посвятил ей много времени и твердо намерен довести расследование до конца. И, самое главное, ей придется признаться ему в собственном дилетантстве и неискренности: позволив Волошину собой манипулировать, она утаила от Родиона истинные условия сделки и втянула его в нечестную игру…

Значит, придется ехать.

Вечерний поезд из Парижа в Кольюр оказался полупустым: туристический сезон на Багряном берегу наступал лишь в мае. Оливия заняла место у окна, надвинула на глаза светонепроницаемую маску и задремала.

Когда она очнулась, за окном чернела беззвездная южная ночь.

Поезд медленно подполз к перрону и выпустил ее на пустынную платформу, по которой в мутном свете фонарей прогуливался станционный смотритель. Заночевать Оливия решила в привокзальной гостинице, занимавшей верхний этаж аккуратного лимонно-желтого домика.

В номере, ключи от которого ей нехотя выдал сонный портье, натужно тикали часы, словно проталкивая песчинки времени через просвет настоящего в бесконечное прошлое…

Оливия вышла на балкон: влажный ветерок раскачивал верхушки кипарисов, чьи силуэты едва угадывались в кобальтовой тьме, а где-то вдалеке шепталось с небом трепетное море.

На рассвете, едва позавтракав, она поспешила в город. Кольюр оказался миниатюрным рыбацким портом с галечным пляжем и мощеным променадом в заплатках пестрых ресторанных козырьков. К дому Монтравеля нужно было взбираться по извилистой дороге над обрывом, откуда открывался фантастический вид на бухту и старую крепость.

Наконец, после получаса ходьбы, за полуразрушенной каменной стеной показался шафрановый дом. В саду, окружавшем постройку, обитали лесные нимфы – это были копии лучших скульптур мастера, которые в природном антураже казались совершенно живыми.

У входа за стойкой скучала пожилая женщина в ажурном вязаном жилете. При виде Оливии она подслеповато сощурилась и полезла в выдвижной ящик за очками.

– Здравствуйте, мадмуазель! Вы у нас сегодня первая. Групповая экскурсия начнется только через пятнадцать минут…

– Спасибо. Я могу пока пройтись по дому?

– Конечно!

– Скажите, – Оливия чуть замешкалась, – а в залах выставлены все экспонаты… или что-то хранится в резерве?

– Это вам лучше спросить у гида – он за экспозицию отвечает. По-моему, никаких резервов у нас нет… Зачем добро от людей прятать? Пускай себе смотрят!

Дом Монтравеля оказался компактным и скромно обставленным. Спальня мастера с плотными гардинами и массивной кроватью, за ней – облицованная керамикой кухня с печью и внушительным дубовым столом. Оттуда имелся выход на террасу, под которой скрывалась его мастерская. Все гостевые комнаты были переделаны под выставочные залы, населенные скульптурами, оригинальными статуэтками, рисунками и личными фотографиями. Вот Монтравель работает в студии над своей «Весной», а здесь он сидит на веранде в компании импозантных мужчин столичного вида, а вот и Дора – они пробираются вдвоем сквозь виноградники, что-то обсуждая и смеясь…

А вот еще одна: на ней Дора стоит у церкви под руку с молодой темноволосой женщиной. Оливия приблизила лицо к витринному стеклу и прочитала подпись: «Дора Валери с Ольгой Белозерской. Перпиньян, 1947». Оливия задумалась: впервые «подруга из Перпиньяна» упоминается в дневниках еще в тридцатые, а затем и в начале сороковых. Рошфор говорил, что именно к Ольге Дора отправилась в тот весенний день 1944-го, когда с Монтравелем случилась беда…

Значит, Дора и Ольга были близки много лет. Судя по дате на этой фотографии, они поддерживали отношения и в послевоенные годы.