Вера Арье - Сердце мастера [litres]

Экспресс мчался, минуя пролески, за которыми проступал силуэт Пиренейских гор. Покатые склоны холмов в мохнатых оборках виноградников сливались с пятачками равнин, усаженных приземистыми седыми оливами и кустами лаванды.

Но Оливии было не до пейзажей: в руках она держала заветную тетрадь. На ее разлинованных страницах разворачивалось тревожное действие…

«Одесса»… По иронии судьбы тихий отель на Монпарнасе, где останавливались сопротивленцы, носил имя моего родного города. За все военные годы это была третья вылазка в столицу – Монтравель страшно за меня волновался и долгих отлучек не одобрял. Но мне так хотелось навестить родителей, Яков… Сменив фамилию на мамину, они переехали в крошечную каморку на окраине, но город покидать отказывались, хотя я много раз предлагала им перебраться в «свободную зону».

За нами пришли ночью.

Подняли всех с постелей и начали обыскивать номера. У моей соседки под стопкой белья обнаружили пачку поддельных документов, которые она должна была доставить в Перпиньян. Этого было достаточно – мы обе оказалась в гестапо. После первого же допроса меня отправили в военную тюрьму города Френ, расположенного недалеко от Парижа.

Что я помню об этом времени? Бесконечные часы ожидания, тщетные надежды и животное чувство страха. Сначала в моей камере было еще несколько женщин, но вскоре я осталась в полной изоляции – две из них не вернулись с допроса, а третью, пожилую американку, чей сын примкнул к партизанскому движению, казнили в одну из расстрельных суббот.

Не удивляйся, Яков – я пишу об этом так кратко и буднично, потому что прошло совсем мало времени: этот кошмар не пережит и не осмыслен. Единственное понимание, которое во мне за это время укоренилось, состоит в том, что смерть – это тоже жизнь… Мне трудно сейчас описать, каково это – засыпать на каменном полу, заляпанном кровью, с мыслями о том, что мы никогда не увидимся. Судя по всему, о том, где я находилась, долгое время никто не знал. Пока один каталонец из «Багряного берега» не спросил у портье «Одессы», не останавливалась ли я у них в ту провальную ночь. Спустя несколько дней Монтравель выяснил по своим каналам, что меня поместили во Френ.

Шаги по коридору, лязгающий замок, отрывистая немецкая речь – это повторялось десятки раз. Фургон, поделенный внутри на ячейки, в котором нас отвозили на допрос. Мучительные дознания, запугивания, побои, потом опять фургон, камера. Кружка воды с утра, миска супа перед сном. Стук капель о бетонный пол. И непроглядная липкая тьма накануне расстрельной субботы…

Для расправы им было достаточно уже того, что я оказалась полукровкой, но долгое время никаких обличающих меня свидетельств из полиции Перпиньяна не приходило. Меня спасало и то, что на протяжении многих лет я служила натурщицей уважаемого в Германии скульптора и в подпольной деятельности не была замечена…

Но в мае меня неожиданно отвезли на допрос в главное управление на улице Соссэ и оставили дожидаться в коридоре под надзором охраны. Я подумала: наверное, это конец… Вдруг мимо прошел моложавый офицер, его лицо показалось мне знакомым. Да, совершенно точно! Он приезжал перед войной к Монтравелю вместе со скульптором Удо Вебером: доктор философии и хранитель Берлинского музея искусств, он проводил много времени во Франции и знал всю богему. Как потом оказалось, этот философ вновь оказался в Париже в сороковом… в звании старшего офицера службы пропаганды вермахта.

Выйдя из начальственного кабинета, он протянул охране какую-то бумагу с печатями и бросил мне небрежно:

– Следуйте за мной.

Мы беспрепятственно покинули центральное управление и сели в его машину.

Он молчал, а я боялась пошевелиться – что происходит?!.

Неожиданно автомобиль остановился у одного из ресторанов на улице Матиньон. Офицер высадил меня, указав взглядом на дверь. За угловым столиком сидел старик с измученным лицом и воспаленными от бессонницы глазами. Увидев меня, он произнес ломким, как лопнувшая пружина, голосом:

– Я заказал нам яйца Бенедикт, Дора… они здесь отменные. Завтра утром возвращаемся в Кольюр. Я тебя еле дождался…»

Дочитав до этого места, Оливия оторвалась от текста и взглянула в окно.

Поезд нагоняла грозовая туча. Ее клубящуюся дымную плоть разрывали всполохи молний, и казалось, что она вот-вот накроет состав и затянет его в свое клокочущее чрево.

Монотонность грозового набата нарушила мелодичная телефонная трель. Оливия поднесла телефон к уху, уже догадываясь, с кем будет разговаривать.

– Рад, что у нас появился повод пообщаться, – пророкотал в трубку Волошин после короткого приветствия. – У вас есть для меня какая-то информация?

– Я их нашла.

– Неужели?

– Да. Они оказались в доме-музее мастера.

– Прекрасно! Но почему в прошедшем времени?

– Потому что их там больше нет.

– …Может, объясните поподробнее? – в голосе Волошина послышалось откровенное напряжение.

Оливия пересказала ему вкратце всю историю своих поисков.

– То есть дневники у вас на руках?! Что ж, должен признаться, я вас недооценивал… Давайте встретимся в ближайшие дни в Париже. Как насчет вторника пополудни: поговорим в Оранжери в окружении «Нимфей» [35] «Нимфеи» (франц.) – цикл картин Клода Моне «Кувшинки» из коллекции музея Оранжери. ? – коллекционер попытался взять привычный небрежно-ироничный тон, но чувствовалось, что он озадачен.

Оливия согласилась – музей Оранжери был расположен совсем недалеко от того места, где во вторник по расписанию у нее был назначен семинар.

Прежде чем повесить трубку, она все же напомнила:

– Не забудьте захватить оригиналы материалов, Ной Яковлевич… Это мое условие.

– Значит, господина Лаврова все же заинтересовало досье на этого афериста? Что ж, все складывается наилучшим образом. Я его привезу.

Разговор с Волошиным оставил у Оливии странный осадок. Казалось, он был несколько раздосадован тем, что она не просто выяснила местонахождение дневников, но и получила их в собственное распоряжение…

Это обстоятельство только подстегнуло ее любопытство, и она вновь принялась за чтение.

«Сколько стоит человеческая жизнь? В военное время за иную не дадут и сантима. А моя обошлась Монтравелю слишком дорого… Лишь спустя месяцы я узнала, как ему удалось меня вытащить из Френа – поначалу он наотрез отказывался об этом говорить…

Однажды к дому мастера подъехал черный сверкающий «Майбах», из него вышел водитель в военной униформе. Он распахнул заднюю дверцу – оттуда вынырнул хлыщеватый мужчина в дорогом летнем костюме.

Монтравель увидел его сквозь окно мастерской и вышел отворить калитку.