Вера Арье - Сердце мастера [litres]

Рувэ, который еще минуту назад смотрел на него умоляющими глазами, внезапно сгруппировался, как легкоатлет перед контрольным прыжком.

– Ну, это все еще нужно обосновать! У меня много серьезных покровителей и лучшие в Европе адвокаты. Публикуйте, изобличайте – это ваша работа. А полиция пусть потом попробует доказать…

Родион рассмеялся: наглый делец был ему, как ни странно, симпатичен. В этом обаятельном мошеннике чувствовался сильный игрок, который не боялся риска.

– Что ж, по рукам! Но на прощание разрешите задать вам вопрос… из сферы моих личных интересов: попадали ли вам когда-нибудь в руки произведения Октава Монтравеля?

– Попадали. Но на него сегодня спрос невелик. Крупные работы давно ушли с молотка, а мелочь мало кого интересует.

– Я слышал, что почти все его творения находятся в России?

– Да, в частном собрании…

– Ноя Волошина?

Рувэ насторожился.

– Вам и это известно? Да, Волошин много лет выкупал у меня все, что связано с именем французского скульптора и его натурщицы Доры.

– Вы не знаете, чем это объясняется?

– Нет, я никогда не интересовался. Понимаете, у меня десятки клиентов, и многие из них имеют… ммм… необычные предпочтения. Кто-то на религиозной теме повернут, другому сплошную обнаженку подавай… У Волошина другой «пунктик» – он педант, стремящийся во всем дойти до финальной точки. Он коллекционирует не из тщеславия и не ради процесса. Этот русский – из тех собирателей, которые стремятся единолично обладать полной серией уникальных предметов. Сейчас у него сложилась роскошная моноколлекция, и, если он когда-нибудь захочет ее продать, то хорошо заработает.

– А дневники Доры он получил от вас?

Арт-дилер на мгновение задумался.

– Совсем недавно, буквально перед Рождеством, я продал ему несколько поздних пейзажей Монтравеля и какие-то личные письма Доры, если вы о них… Но это совсем мелкая сделка – они попали ко мне случайно вместе с работами художников «парижской школы» и парочкой симпатичных «голландцев». Кстати, это весьма занятная история! Если у вас еще есть в запасе время, охотно ею поделюсь.

Заметив, что Родион заинтересовался и уходить пока не собирается, он добавил:

– Только давайте закажем чего-нибудь выпить для вдохновения – раз уж мы перешли от низкого к высокому…

За час до прибытия поезда на парижский вокзал Оливия уже знала все. Разрозненные кусочки мозаики встали на свои места, образовав довольно четкую картинку. В ней не хватало лишь нескольких элементов, но грядущая встреча с Волошиным должна была внести в эту историю окончательную ясность.

Весь последовавший за своим освобождением год Дора писала с большими перерывами: шла интенсивная работа над статуей, которую Монтравель обещал закончить весной 1944-го. Она продолжала изредка навещать Ольгу в Перпиньяне, но, боясь привлекать к себе внимание политической полиции, в «Багряный берег» уже не вернулась. Ее там не особенно и ждали – все арестованные в ту ночь в отеле «Одесса» были расстреляны или депортированы…

Кроме нее.

И вскоре поползли слушки, что Монтравель сотрудничает с оккупантами, и своим чудесным освобождением Дора обязана этому факту. Припомнили ему и давнюю дружбу с немецким меценатом, и выставки в Берлине, и приемы в германском посольстве, и нацистский «Майбах», стоявший возле его кольюрского дома прошлой весной.

С деньгами тоже было тяжело, и мастер от безысходности начал продавать статуи и картины, оставшиеся в Париже. Их реализацией занимался литейщик Алексис Рюзье, который оказывал Монтравелю эту услугу не раз еще в довоенные годы. Вырученные средства помогали им с Дорой держаться на плаву и продолжать работу.

К апрелю «Итея» была почти закончена, оставалось лишь довести до совершенства руки, которые Монравель всегда оставлял напоследок. Они мешали ему сосредоточиться на линиях тела, да и Доре подолгу стоять, запрокинув их назад, было трудно – она начинала шевелиться и вздыхать, мастера это отвлекало…

Вебер обещал приехать за своим трофеем к концу мая – времени на доработку деталей должно было хватить с запасом.

Но не хватило.

«Монтравель, деньги на следующей неделе привезет Краузе – у него к вам еще какое-то дело… На «Элегию» тоже нашелся покупатель. Надеюсь, и эта сделка срастется. Крепко вас обнимаю и мечтаю вскорости увидеть в Париже».

Я держала в руках записку литейщика Рюзье, которую он прислал Монтравелю с оказией. Краузе был тем самым офицером, который вытащил меня из гестапо по поручительству Вебера. Страстный поклонник Монтравеля, человек тонкого художественного вкуса, он и раньше появлялся здесь… Однако сейчас, когда ситуация настолько накалилась, его визит был более чем неуместен.

Но Монтравель лишь пожал плечами – пускай приезжает. Я уже слишком стар, чтобы реагировать на слухи. А жить нам с тобой на что-то надо…

Краузе заявился через несколько дней. Очередное посещение дома скульптора нацистским офицером наверняка не прошло незамеченным, но избежать этого было невозможно. Передав Монтравелю деньги, философ со вкусом отобедал и принялся высокопарно уговаривать его «засвидетельствовать своим присутствием» персональную выставку Удо Вебера в Париже. Но мастер остался непреклонен: он должник Вебера, и великодушная услуга баварского скульптора будет оплачена. Но в вопросах искусства и гуманности их взгляды расходятся настолько, что обсуждать здесь просто нечего.

Проводив Краузе до дверей, он тяжело опустился в кресло на веранде и вздохнул.

– Они растлевают нас своей обходительностью – прикармливают интеллектуальную элиту, чтобы полностью подчинить себе страну. Но в моем лице «агента влияния» Рейх не получит, в столичных культурных кругах и так хватает сочувствующих! Рано или поздно война закончится, и за конформизм придется ответить…

В Париж Монтравель не поедет. Зато, проводив меня на несколько дней к Ольге в Перпиньян, соберется навестить своего приятеля в соседнем городке. Старый четырёхцилиндровый «Рено», скучавший долгое время в гараже, был еще на ходу, но садиться за руль мастер в последнее время не любил: ему уже было за восемьдесят – совсем не тот возраст, чтобы наслаждаться горными виражами.

Знаешь, Яков, сколько раз я проезжала по этому маршруту впоследствии? Десятки, сотни раз…

И в том месте, где оборвалась его жизнь, беспощадно сбоило сердце. Мое уязвимое, неблагодарное сердце, которое он согревал своей бескорыстной любовью почти двадцать лет».

Читать дальше было тяжело.

Перед мысленным взором Оливии разворачивалась дорога вдоль Багряного берега, с ее плавными изгибами и капризными поворотами, с ее вольфрамовыми горами и переливчатым, как морщинистый сланец, морем. И катится по ней, подрагивая непогашенными фарами, угловатый старенький «Рено», незаметно пересекая демаркационную линию между двумя мирами: живым и мертвым.