Вера Арье - Сердце мастера [litres]

– Проходите, Вебер… Какими судьбами?

– Направлялся по делам в Монпелье и решил заехать к вам, – сообщил баварец, опираясь на элегантную трость.

– Что ж, вы теперь в этом доме – дорогой гость, – ответил Монтравель сдержанно, пропуская его внутрь. – Останетесь пообедать?

– Нет, благодарю, у меня сегодня совсем мало времени, – пробормотал Вебер, наблюдая, как мастер принимается шлифовать поверхность бедра «Итеи» при помощи куска металлической сетки. – А вы сильно продвинулись за последние месяцы… с тех пор, как Дора вернулась.

– Без нее мне эту работу было бы не закончить. Я вам об этом уже говорил, – Монтравель неожиданно насупился.

Вебер обошел статую дважды и заметил с удовлетворением:

– «Итея» станет настоящим шедевром! Жду с нетерпением, когда вы ее завершите. Надеюсь, в оговоренный нами срок…

Я в недоумении вскинула глаза на Монтравеля.

Но тот отвернулся и принялся помешивать в чаше гипс, делая вид, что полностью сосредоточен на этом занятии.

– Вы свое обещание сдержали, и я свое сдержу.

– Ну, не сердитесь же, Монтравель. Эта работа займет самое почетное место в моей коллекции! Кстати, скоро в Париже пройдет моя персональная выставка, там будут присутствовать все высшие чины рейха и сливки парижского артистического мира: приглашены Лифарь, Кокто, Деспье… Мечтал бы увидеть и вас среди моих гостей!

– Я не являюсь вашим поклонником, Вебер. И вы это знаете.

– Знаю… – нервное лицо Вебера стало белее гипса. – Но знаю и то, что у меня в кармане заказ на несколько монументальных статуй, которые украсят портал над входом в Государственную канцелярию. Я думал о чем-нибудь эллинском. Например, Прометей и Атлант, держащие в руках меч и горящий факел… Хотел узнать ваше мнение.

Монтравель поморщился.

– Греческая культура глубоко гуманистична. Вы же ваяете представителей «высшей расы», пропагандируя уничтожение целых народов. Вы придворный скульптор рейха, Вебер, и этим все сказано.

Вебер побелел уже до прозрачности, но тем не менее продолжил:

– Еще год-два войны, и мы придем к мировому господству! Сейчас уже обсуждается заказ на целую серию скульптур, которые будут стоять на всех площадях Берлина. Если бы мы работали над этим вместе, Монтравель, вы обрели бы бессмертие!

Монтравель посмотрел на него с сочувствием – так смотрят на человека, который лишился разума, но не способен свою ущербность осознать.

– Бросьте эту метафизику, Вебер! С меня довольно того, что я прожил восемьдесят лет, не совершая преступлений… А мою «Итею», – он с нежностью взглянул на статую, – вы получите… согласно уговору.

С этими словами Монтравель повернулся к баварцу спиной и вновь начал полировать поверхность статуи.

Разговор был окончен.

Я вызвалась проводить Вебера до машины. Возле «Майбаха» вертелись, гомоня, деревенские мальчишки – появление такого роскошного авто в их провинциальном городке было настоящим событием. Водитель, посверкивая имперским орлом на форменной нацистской фуражке, неспешно курил в сторонке. Вдруг откуда-то раздался грубый мужской голос:

– А ну-ка, прочь, бесята!

Из соседнего дома вышел пожилой мужчина в рубахе с закатанными рукавами и холщовых штанах. Разогнав окриками мелюзгу, он прохромал мимо, бросив в мою сторону презрительный и брезгливый взгляд.

Вебер откланялся, а я вернулась в мастерскую.

– Может, вы мне объясните, что все это значит? – я опустилась на табурет, глядя снизу на сосредоточенное и суровое лицо мастера. – Вы продали Веберу «Итею»? Зачем?!

– Не продал, а обменял, – буркнул Монтравель.

– На что?

– На твою жизнь, Дора.

Прозрение распороло грудь, как разрывная пуля!

Ну конечно…

Теперь, когда Вебер стал официальным скульптором Третьего рейха и любимцем Министерства пропаганды, ему ничего не стоило вытащить из застенков какую-то полукровку, модель широко известного в Германии еще с довоенных времен французского гения. Тем более что моя антифашистская деятельность еще не была доказана. Он и послал своего эмиссара на улицу Соссэ – договариваться с гестаповским руководством.

– Значит, как только работа будет закончена, Вебер ее заберет?

– Я пообещал ему, что завершу «Итею» не позднее следующей весны. Вместе с ней он получит несколько моих картин – этого добра не жалко. А на его нацистскую выставку в Париже я не поеду… Такого пункта в нашем договоре не было».

Так вот оно что…

От волнения Оливия встала и направилась в тамбур – мысли метались в голове, как души грешников в аду, и ей срочно нужен был глоток свежего воздуха, чтобы с ними совладать…

Значит, лучшая работа Монтравеля, над которой он трудился почти десять лет, была обещана Удо Веберу. И, судя по таинственному исчезновению статуи за несколько месяцев до окончания войны, ариец ее все-таки заполучил.

Но почему же за прошедшие десятилетия она не всплыла ни в одной частной коллекции и ни разу никем не упоминалась?!

Подобные вопросы, наверное, беспокоили и Волошина, который выкупил бы «Итею», если бы знал, где она находится. Похоже, что дневники Доры он разыскивал не для того, чтобы достичь внутреннего равновесия и поставить точку в семейном деле, а в надежде напасть на след пропавшего шедевра. Частного детектива он не нанял потому, вероятно, что опасался утечки информации – ведь речь шла об арт-объекте стоимостью в несколько миллионов евро! А ее, доверчивую дилетантку, использовал как марионетку в своей хитроумной игре…

Однако, судя по тональности разговора, он не предполагал, что Оливия решится на похищение дневников и их прочтет. Такой поворот событий коллекционера явно озадачил – теперь история исчезновения «Итеи» будет известна не только ему.

И бог знает, чем все это обернется…

– Мадам-месье, вода, кофе, чай, сэндвичи, выпечка, шоколад… – донесся из вагона монотонный женский голос, сопровождаемый дребезжанием раздаточной тележки.

Купив стакан чая и бледный, придушенный целлофаном круассан, Оливия уселась на свое место и вновь раскрыла тетрадь, уже предчувствуя, что ее ждут новые открытия.

Он позвонил сам.

Родион был в эту минуту занят обсуждением цикла лекций, которые взялся читать с сентября в Школе информационных технологий. Увидев, что вызов поступил с неопределяемого номера, он хотел было его уже сбросить – в последнее время интернет-мошенники, кто знает как заполучавшие его личные данные, совсем потеряли совесть и названивали с тем или иным «выгодным предложением» даже по вечерам. Но какой-то внутренний импульс, которому Родион привык подчиняться, вынудил его все же ответить.

В трубке прозвучал спокойный мужской голос, который, как это выяснилось через секунду, принадлежал… арт-дилеру Давиду Рувэ. Тот был в Париже и хотел встретиться с журналистом, который, как сообщили ему «источники, пожелавшие остаться анонимными», собирал против него показания.