Лорен Оливер - Сломанные вещи

Тогда почему вы вообще пошли туда? – спрашивали копы.

Потому что она нуждалась в нас. Потому что мы скучали по ней. Потому что это был Лавлорн.

Но ты только что сказала, что вы не верили, что Лавлорн реален.

Мы понимали, что это история из книги. Но эта история становилась явью.

Так верили вы или не верили?

Это был вопрос, на который мне так и не удалось найти правдивый ответ. Как старый парадокс квантовой механики, в котором говорится о кошке в закрытом ящике, которая остается одновременно и живой, и мертвой, пока ты не откроешь ящик и не посмотришь сама. Правдой было и то и другое и в то же время ни одно из двух. Мы верили в Лавлорн, и мы понимали, что это сказка, история из книги. Мы знали, что никакого Фантома не существует, и знали, что Саммер нуждается в нас. Мы любили ее и ненавидели, и она пугала нас.

Живая и мертвая. Я много об этом думала: когда мы увидели Саммер, стоящую на широком поле, приложив одну руку ко лбу, чтобы видеть нас, и держа что-то в другой руке – мы подумали, что это коврик или чучело – она уже была одновременно и живой, и мертвой, и каким-то образом то, что должно было с ней произойти, оказалось уже встроено в тот момент, скрыто в нем, как мина с часовым механизмом, отсчитывающим время до взрыва.

Вот за что я поначалу приняла кота. За коврик. За чучело. Он был ненастоящим. Ничего из этого не могло быть настоящим.

– Вы пришли, – только это и сказала тогда Саммер. Всю ту неделю, что прошла после окончания занятий в школе, мы не видели ее вообще. Я ни разу не разговаривала с ней с последнего дня в школе, когда, проходя мимо меня по коридору, она вдруг развернулась и схватила мою руку. « Скоро ты мне будешь нужна», – прошептала она, прижавшись ко мне так тесно, что группа восьмиклассников стала показывать на нас пальцами и смеяться. К тому времени слухи обо мне ходили уже несколько месяцев: будто бы я прячусь в туалетных кабинках и подглядываю, как другие девочки переодеваются в раздевалках; будто я пригласила Саммер переночевать у меня, а потом проскользнула к ней в кровать, когда она спала.

В тот день в поле Саммер показалась мне маленькой, на ней были белое платье и ковбойские сапоги, причем и то и другое не по размеру. И еще она показалась мне испуганной. На подоле ее платья темнело пятно – потом я поняла, что это была кошачья блевотина.

– Я не знала, придете ли вы, – сказала Саммер, и, когда мы подошли ближе, я увидела, что лицо у нее покраснело, как будто она плакала.

Тут Миа вдруг остановилась и взвизгнула, как собака, которую пнули ногой.

– Что – что это?

Это было тем самым предметом, который Саммер держала в руке – жалким, растрепанным комком шерсти. Вот только, когда она встала на колени, я разглядела, что это вовсе не неживой предмет, а животное, живое животное или полуживое животное: беззащитный взгляд выпученных глаз, хвост, прежде всегда махавший туда-сюда, лежит неподвижно, морда покрыта блевотиной и пеной. Это был Бандит, кот Боллов. Едва дышащий, издающий чуть слышные хрипы и шипение, совсем как старый радиатор.

Потрясение парализовало все мое тело. Я не могла пошевелиться. Язык, казалось, превратился в большого слизня, он распух и отказывался мне повиноваться. Миа издавала какой-то прерывистый писк, он звучал все быстрее и быстрее, как будто кто-то раз за разом наступал на игрушку-пищалку.

– Что ты делаешь? – наконец ухитрилась произнести я.

Саммер раскладывала камни. Бандит лежал на боку, его брюшко вздымалось, он явно мучился от боли, а Саммер раскладывала вокруг него круг из камней, и хотя раньше она, быть может, и плакала, теперь была совершенно спокойна.

– Вы собираетесь мне помогать? Или будете просто стоять столбом и смотреть?

– Что ты делаешь? – К своему удивлению, я услышала, что кричу.

– Мы должны спасти его, – прошептала Миа. – Ее лицо было мертвенно бледно, и я помню, что подумала тогда: наверняка это сон, наверняка. – Ему больно .

Саммер подняла глаза и нахмурилась.

– Это всего лишь кот, – сказала она. И тон у нее был раздраженный. Как будто это мы вели себя неразумно.

Миа сдвинулась с места, беспорядочно дергаясь, как марионетка, которую тянут за ниточки. Она вошла в круг и опустилась на колени прямо на землю рядом с котом.

– Ш-ш-ш. – Она подняла руку, пытаясь коснуться его, пытаясь помочь. – Ш-ш-ш. Все будет хорошо. – Она втягивала в себя свои собственные сопли и рыдала.

– Нет, ему уже не будет хорошо, Миа. – Саммер продолжала хмуриться. Она только закончила выкладывать круг из камней и принялась выплескивать бензин. Должно быть, она украла эту канистру из гаража своего патронатного отца. – Кот должен умереть. В этом и состоит суть дела. – Немного бензина попало на джинсовые шорты Миа, и Саммер захихикала: – Опаньки.

– Что ты творишь ? – Я сделала два шага вперед и, уже стоя в кругу, с силой толкнула ее. Она упала на землю навзничь, выронив канистру с бензином. Буль-буль-буль. Бензин впитался в землю.

– Черт возьми! – Теперь уже она, вскочив на ноги, кричала на меня. – Как, по-твоему, еще можно принести жертву? Я подмешала ему в корм крысиного яда, и эта чертова тварь оказалась такой глупой, что все сожрала.

Я ударила ее. Внезапно вскипела от ярости и, сжав руку в кулак, ударила ее по лицу. Я никогда не забуду, как ее кожа подалась под моими костяшками, словно губка и то, какой хлесткий звук раздался, когда они врезались в скулу. Миа закричала. Саммер же только резко и удивленно втянула в себя воздух. Она даже не разозлилась. Просто посмотрела на меня усталым снисходительным взглядом, словно ожидая, когда мой гнев иссякнет сам собой.

И тогда я поняла, что ее били и раньше, били много раз, и мой желудок сжался, и рот обжег кислый желудочный сок.

– Ты будешь мне помогать или нет? – сказала она уже тише и снова встала. И тут я увидела, что она держит нож, длинный нож с острым лезвием вроде тех, которым на День благодарения разрезают индеек, отделяя мясо от костей.

– Это же просто игра, – прошептала я. Во рту пересохло. Я едва могла говорить, едва могла дышать, мне казалось, что я задыхаюсь.

Она покачала головой.

– Это никогда не было игрой, – тихо сказала Саммер. – Именно это я и пыталась тебе доказать. Другого пути нет. – У нее был такой вид, будто она сожалеет. Еще более понизив голос, она добавила: – Необходимо, чтобы пролилась кровь.

Она опустила взгляд на кота, которого все еще сотрясала предсмертная дрожь, и на Миа, склонившуюся над ним, пытаясь своим ласковым шепотом вернуть его к жизни; длинная, тонкая шея Миа была беззащитна, как хрупкий стебелек, обнаженные плечи под лямками топика вздымались.

Я видела ее бледную кожу, пульсирующую в голубых жилках жизнь.