Галина Романова - Ангел мщения

Его нижняя губа вяло вывернулась. Голова маетно закачалась.

— Незачем, — добавил он.

— Спасать? От кого спасать?

Валера нахмурился. Его слегка поколачивало. От холода уже сводило мизинцы на ногах. Плохой признак. Запросто следом могла накрыть простуда. В желудке урчало от голода. И уйти нельзя, и в кабинет свой на допрос не вызвать, кабинет за сотни верст.

— Так вернулись эти двое, которым эта старая проститутка адрес дала. Прям накануне того дня, как Инка вернулась, и они вернулись. И в квартиру Нинкину зашли. Эта-то ничего не перепутала. Дверь хлопала, моя старуха слепая совсем, но слышит за сто верст. И все замки в нашем подъезде узнает. Она сказала, Нинкин замок щелкнул. Они засели там. А потом и Инка обнаружилась. По двору по темноте кралась. Я слышу плохо, но вижу еще ого-го! В подъезд то она вошла, но до квартиры не дошла. Замок не открывался. Мы со старухой слушали нарочно. Дверь приоткрыли и слушали.

— Хорошо, а что было потом?

— А потом она с журналистом из подъезда выскочила. Бегом до его машины. И уехали. Так-то, парень. А теперь спроси меня: знаю я марку его машины или нет? — Дед ощерил щербатый рот в хитрой улыбке.

— Спрашиваю. Знаете марку его машины?

— Нет, — вздохнул дед. — Не знаю.

— Жаль. — Валера развел руками.

— А чего про номер не спросил? — будто даже с обидой протянул старик.

— Спрашиваю. Знаете ли вы номер его машины? И даже знаю ответ. Нет? Угадал?

— А вот и не угадал, — старик рассмеялся как ребенок. — Записал номер-то. В тот день, когда он эту дуру обрабатывал, я номер-то и записал. Это уши у меня, как у тетерева. А глаза еще ого-го! И ты это… — дед снова ткнул пальцем в сторону притихшей Светланы Степановны. — Держи эту курву за шиворот. Ща мы все вместе в наш околоток поедем. Рисовать.

— Чего?! — вскинулась женщина. — Я те ща как нарисую! Чего я рисовать буду, чего?

— А того, кого ты в Нинкину квартиру отправила. Я-то их видал, но со стороны. А ты-то рожи их хорошо видела. Улыбалась еще им, дура! Сообща картинку-то сочиним. Все вместе…

Съежившись в комок, она лежала на широкой кровати странного человека, приютившего ее из странной прихоти. Он так и не смог ей толком объяснить, почему решил ей помогать. Почему ей поверил. У него был колоссальный опыт в общении с преступниками. Он должен был понять, что ее совесть совсем не чиста. Что ее совесть запятнана. Но он будто не понимал. Будто настырничал сам с собой. Слушал ее длинные истории не перебивая. Делал какие-то пометки в толстой общей тетради. И странно — верил.

Она лежала на его широкой кровати, стоявшей по центру в маленькой комнате мансардного этажа, и слушала стук собственного сердца.

Оно хорошо стучало, ровно. Его стук не предвещал ранних инфарктов. У нее всегда было отменное здоровье. У мамы не было с ее здоровьем проблем с ее раннего детства. У мамы начались проблемы много позже. Когда ее дочь выросла и затащила ее в чудовищный переплет, стоивший ей жизни.

Инна судорожно втянула носом воздух, задержала его в себе, с силой выдохнула через рот. Сердце по-прежнему стучало ровно. Ровнее прежнего. Почему оно так? Так правильно работает? Почему не сбивается с ритма от горя, которое сидит у Инны глубоко внутри гнойным нарывом? Почему не разрывается от страха за будущее хозяйки? Может, потому что оно лучше ее мозга понимает, что будущего никакого у нее нет? Жизнь ее скоро закончится. И этот методичный ровный стук нечто иное, как обратный отсчет?

Скорее всего, скорее всего.

Инна выпрямилась, села на кровати. Нашарила теплые меховые тапки, которые купил ей Кузьмич. Она тайком про себя его именно так и называла. При общении называла дядей Сережей. Запахнулась в теплый длинный халат, который тоже он ей купил, и побрела к окну.

Сильный дождь, начавшийся еще ночью, смазал все краски заканчивающейся весны. Листья деревьев, трава, дальний край озера — все казалось серым. Как ее жизнь. Как ее внешность. Инна скосила взгляд на зеркальные дверцы одежного шкафа, приобретенного хозяином на какой-то барахолке.

Он утверждал, что шкаф старинный, сделанный рукой знаменитого мастера. Инне он показался просто старым. С растрескавшимся от старости лаком, почерневшими по углам зеркалами, скрипучими петлями. Вид его нагонял на нее еще большую тоску. И в зеркала она старалась не смотреться.

А сейчас вот посмотрела. И увидела среднего роста худенькую девушку, кутавшуюся в длинный теплый халат. С невыразительным лицом, опухшими от слез глазами. Волосы были чистыми, распущенными по плечам. Но и они не представляли никакой значимой ценности в ее облике. Странно, что Кузьмич находил ее внешность замечательной.

Может, он того — допился, в смысле? И в каждом чёрте ему видится ангел?

С первого этажа потянуло запахом жарившегося бекона. Инна поморщилась. Этот мужик гробил себя не только водкой. Он еще отвратительно неправильно питался. Все старался пережарить до хруста. Сильно посолить. Поперчить. Полить майонезом и кетчупом. На завтрак ничего, кроме жареного бекона и яиц, не употреблял.

— Вы так загнетесь лет через пять, — предрекла она ему вчера за ужином.

— Никто не знает, кто когда загнется, Инна, — произнес он с беспечной улыбкой.

Тут же понял, что сморозил что-то не то, и примолк. И доедал магазинные пельмени с майонезом уже молча. Сегодняшний завтрак будет обычным: жареный бекон, жареная картошка, маринованные покупные огурцы.

Желудок Инны протестующе заныл. Он не привык к такой еде. На завтрак он привык получать молочную кашку. И слабо заваренный чай. И здесь она уже несколько раз себе ее варила и даже пыталась накормить этим Кузьмича. Он капризничал и не ел.

Инна прошла в узкую дверь, за которой располагалась крохотная душевая, совмещенная с туалетом. Стены были непокрашенными. Пол просто залит бетоном. У хозяина так и не дошли руки доделать этот санузел. Но сантехника была установлена, причем не из дешевых.

Она приняла душ, почистила зубы, зачесала волосы высоко наверх, скрутив «бараночкой». Вернувшись в отведенную ей спальню, надела спортивный костюм — очередной подарок Кузьмича. Он категорически не брал у нее денег. И пошла вниз, в кухню.

— Доброе утро, — поздоровалась она, входя.

— Привет. — Он не повернулся от плиты, энергично вымешивая деревянной лопаткой жареный картофель. — Завтракать со мной будешь?

— Завтракать буду, но готовить буду сама.

Он потеснился у плиты. Она сняла с крючка маленькую кастрюльку, всыпала овсяных хлопьев, влила молока, поставила на свободную конфорку. Скосила взгляд в его сковороду. В самом центре картофельных долек плавился громадный кусок сливочного масла.

— Вы себя просто убиваете, — произнесла она со вздохом. — Разве так можно, дядя Сережа? Вы же умный человек, должны понимать.