Алина Степанова - Сломанный мальчик

— Ну это… мазер бой гоу ту реструм, дабл-ю си.

Тут Томи задал мне самый гениальный вопрос:

— Why?

Что значит: для чего она пошла в туалет? Я что, действительно должна это слово вспомнить?

— Мазер бой, как бы это сказать, хев пейн ин стомак.

Как еще сказать на чужом языке, что у Анны случилось расстройство желудка, и именно поэтому ей приспичило бросить мальчика и убежать в туалет?

— Good. And who else came in there?

Куда туда? В кабинку, что ли? Сделаем скидку на то, что Томми тоже задает вопросы на чужом ему языке. Кажется, сейчас он спрашивает меня о том, не подходил ли кто к кабинке для переодевания, в которой сидел мальчик.

— Нот. Там совершенно никого ноубоди. Зироу пипл. Ноубоди к кабинке совсем.

— People? — немедленно оживился Томи. — How many people?

— Да какой там мэни? Я же тебе сказала, зироу! Ни одного пипла там не было. Пипленок был вот один в кабинке — и тот куда-то, как под землю, провалился.

В целом Томми вполне удовлетворился нашей беседой и дал мне почитать какую-то бумажку — на английском, разумеется. Я только надеялась, что сейчас не подпишу чистосердечное признание в чьем-нибудь убийстве или подготовке международного заговора. Но ладно, какой от меня толк венгерской полиции? Подписала с легкой душой.

К тому моменту уже сняли оцепление и толпа стала медленно рассасываться. Мое заточение в купальне наконец закончилось — мне удалось попасть в свою кабинку, где я с огромным удовольствием переоделась в сухое.

В раздевалке я еще раз осмотрелась — мальчик, будь у него на то физическая возможность, легко мог вылезти как снизу, так и сверху. Другой вопрос в том, что его состояние этого совершенно не позволяло. Напрашивается только один логический вывод — кто помог ему исчезнуть?

И спрашивается: зачем? Похищать очень нездорового ребенка, причем не младенца — какой в этом смысл? Но, в принципе, я же не маньяк. Нормальному человеку логика маньяков недоступна. Меж тем у них вполне могут найтись аргументы «за».

А может, это месть родителям? А может, похищение ради выкупа? Надо, кстати, выяснить, чем Калачи занимаются, на что живут и путешествуют.

Я мысленно перебирала самые невероятные версии, вплоть до похищения ради пересадки органов. Нет, дурацкая какая-то идея.

Ну во-первых, никто и никогда не слышал об этом всерьез. Только какие-то ужасные фильмы, да еще парочка низкопробных детективов. А во-вторых — кому нужны органы из, извините за нетактичность, нездорового тела? Или все эти внешние признаки на состояние внутренних органов не влияют?..

И как мне это всегда удается? Вот только что пила чаек с булочкой, а тут уже привычным движением руки занялась расследованием.

Ну, а как иначе? Жизнь моя так складывается. Много лет на просторах транспортной логистики, коей я занималась до риэлторской деятельности, мне приходилось искать пропавших водителей и грузы, потом пришел черед квартирных аферистов — насобачилась улики собирать да разные версии выстраивать. Правда, надо отметить — совершенно необязательно что-то расследовать зимой в куртке и сланцах на босу ногу — яс досадой вернулась от стоянки такси за забытыми в кабинке теплыми ботинками.

Зато на обратном пути я разглядела, что проход находится ровно посередине здания. Надо бы обязательно вернуться и обойти раздевалку с обратной стороны. Интересно, что там. На улице еще бродила полиция. Сейчас совершенно бесполезно производить какие-то изыскания. Надо оставить это до лучших времен — сегодня здесь куда ни сунься, все равно прогонят.

Стоило мне войти в отель, как постояльцы немедленно атаковали меня рассказами и расспросами о произошедшем. Полиция уже успела заглянуть в номер Калачей и убедиться, что коварный ребенок, не умеющий ходить, самостоятельно не вернулся ползком на базу и не дремлет в своей кроватке.

Даже вечно сонный Иштван проявил живой интерес к случившемуся и поинтересовался, где сейчас родители мальчика.

— Ну где им быть? В полис поди, родители бойз. Показания дают, мей би что-то важное по делу обсуждают. Думаю, Калачей сейчас заставят вспомнить всю их жизнь, начиная с собственного рождения. Конечно, раз пропал ребенок — где родителям еще быть, кроме как в полицейском участке?

Потом ко мне по очереди подошли афро-Патрик и пара немцев, заставшая приход полиции в отеле, и тоже потребовали разъяснений. А что я могла сказать бедным туристам, кроме как посоветовать сохранять абсолютное спокойствие?

— Видите ли в чем дело: у семьи, проживающей в нашем отеле, пропал чилдрен. Полиция его уже ищет. Вы же все донт ворри и би хэппи, поскольку мягко говоря и грубо выражаясь, не вашего ума это дело. От лица администрации вновь приношу вам извинения за доставленные неудобства.

Интересная вещь, эти разные языки. Я им сейчас, фактически, заявила: это не ваше собачье дело, угомонитесь и отстаньте. На русском меня за это и побить могли. Причем неоднократно. На английском же выходит, что я всего-навсего крайне вежливо успокаивала непричастных граждан.

В рюкзаке зазвонил телефон. Это ужасно вовремя проявилась хозяйка отеля.

— Алина! Что там у тебя происходит? Мне сейчас позвонила мама и рассказала, что к нам приходила полиция и осматривала номера! Что случилось?

— Можно конечно сказать, что нет повода для паники, но боюсь, это не так. Повод-то как раз и есть. Пока ничего не понятно. Сегодня у наших русских постояльцев из купальни Сечени практически на моих глазах пропал ребенок.

Татьяна издала сдавленный звук — такой обычно выходит, когда люди зажимают себе рот рукой, чтобы не крикнуть.

— О Господи! Как это пропал? Может убежал? Погуляет и вернется?

— Да в том-то и дело, что ребенок неходячий.

— Такой крошечный? — ахнула подруга. — Из коляски, что ли, вытащили? Ну, люди!

— Да нет… Не совсем. Лет семь ему, кажется, но с проблемами, сам не двигается. Из кабинки для переодевания в купальне исчез.

— А куда же он делся тогда? Выходит, помог ему кто-то пропасть? Выкуп не просят еще?

— Да кто знает? Родители сейчас в полиции. Но сам он совершенно точно передвигаться не может.

— Кому же он понадобился? За ним же уход специальный нужен.

— Да уж, родители специальные курсы заканчивают, чтобы растить таких детишек. Нельзя же с ним как с обычным мальчишкой обращаться.

— А тебя уже опрашивали? А как? На венгерском что ли? Или с переводчиком?

— Да нет, я с полицией только в Сечени разговаривала. Может, вызовут еще. На английском пока опрашивали. Я как могла, словами и жестами описала, что видела.

— А ты действительно что-то видела? — оживилась Татьяна.

— Нет, почти ничего. Калачи пришли в купальни, когда я уже наплескалась и собиралась уходить. Сначала мальчик был у матери на руках. Отец с телефоном задержался на входе, матери вдруг в туалет приспичило, и она у меня на глазах оставила ребенка в кабинке для переодевания. Минут через пять вернулась — а там уже никого. Как корова языком слизала. И кабинка изнутри, что самое загадочное, заперта.