Иван Белов - С привкусом пепла

– Есть такое, – согласился Решетов. – Но уж больно затейливо. Не пойму я, – он невольно посмотрел в сторону ледника. – Мои зарезаны, Валька разрублен, Твердовский задушен.

– А кто сказал, что убийца один?

– Несколько?

– Угу, причем, скорее всего, действуют они независимо.

– Да ну на хер.

– Сам посуди, – Зотов хлопнул кусок Валькиного мяса. – У нас расчлененка, инсценировка самоубийства и три поножовщиныс вырезанием цифр и множеством колотых ран.

Марков, наглядевшись, как Зотов вольно обращается с трупом, сказал с долей суеверного ужаса:

– Экий вы небрезгливый, Виктор Палыч. Меня аж выворачивает всего, а вы огурцом.

– Работа такая, – хмуро отозвался Зотов. – Это цветочки еще. В двадцать первом меня в саратовскую чрезвычайку перевели, молодой совсем был, опыта с гулькин нос. Голод в самом разгаре, за пуд хлеба миллион просят, избу можно на ведро квашеной капусты сменять, в городе терпимо, снабжение какое-никакое, а шло, а деревни сплошь вымирали. По селу едешь, вонища, кругом трупы гнилые, дети с распухшими животами и глазенками древних старух, ручонки протягивают, хлебушка просят, взрослые кожей обтянуты, ворочаются в пылище и стонут, к коню ползут, пытаются копыта погрызть, а зубы выпадают из стершихся десен. Поехали мы на задание: по дороге на Бальцер начал народ пропадать. Время тяжелое, жизнь копейки не стоила. Покружили, народец поспрашивали, вышли на хутор один. Семейка жила: муж, жена да сынишка придурошный. Как нас увидали, сразу в бега. Да разве в голой степи убежишь? Поймали, трясутся, баба в обморок пытается хлопнуться, мужик припадошного разыгрывает. Спрашиваем: «Зачем бежали?» Отвечают: «Испужались, не каждый день конные едут, думали банда». Повели на хутор, там понятно стало, чего бежали они. В доме мясным духом таращит, густым, наваристым, свежим. На кухню ввалились, твою же мать, стоит корыто с кровью свернувшейся, на столе труп человеческий, наполовину разделанный, в печи три полуведерных чугуна с мертвечиной вареной, и сынишка их, идиот, с поварешкой сидит, глазками хлопает. Кушать вроде как подано. Дальше плохо помню, голова помутилась, на улицу выскочил, надышаться не мог. Двадцать лет прошло, а запах этот, сладкий, жирный и липкийв глотке стоит. У нас двое после этого из ЧК ушли, молодые, здоровые парни, хлебнувшие империалистической и гражданской, а я к мертвецам стал спокойнее относится. Мертвец - сволочь безвредная, с той поры боюсь только живых.

– Тьфу, Виктор Палыч, расскажете на ночь всяких страстей, – Маркова передернуло. – Нас-то голод краешком самым задел, обошлось, но наслышались всякого и беженцев мимо ужас прошло. Кормили мы их…

– Людоеды? – заинтересованно спросил Решетов. Этого страшными байками не пронять.

– Ну. Заманивали беженцев, обещая ночлег и кормежку. Жрали сами и на рынок возили, торговля бойкая шла. Почти двести кило живого мяса распродали. Мы потом окрестные деревеньки объезжали, у сельсоветов бумагу вывешивали: «Мясо, купленное у Тихона и Марьи Кишко, приказано сдать – человечина». Председатели по дворам ходили, народишко совестили. Думаете сдал кто? Ни куска. Знали откуда мясо и жрали. Так к чему я веду?

– Я почем знаю? – удивился Решетов. – Аппетит испортить решил, или щас мораль какую позаковырестей завернешь. Типо человек человеку волк.

– Бес с ней, с моралью, – Зотов вновь указал на расчлененное тело. – В первых двух случаях прослеживается точный расчет, подготовка, а в остальных звериная жестокость, работа сумасшедшего. Заметьте, почерк разный. Не просто разный, вообще ничего общего нет. Убийства Твердовского, Вальки и твоих парней разными людьми совершены. Преступники крайне редко меняют свой почерк, это как отпечатки пальцев, убийца стремится снова и снова пережить самый первый момент, подсознательно копируя действия.

– А людоеды твои тут при чем?

– Для примера. За домом гостеприимной семейки Кишко эксгумировали останки семерых человек: вываренные кости и черепа. Убиты все одинаково, ударом по темечку, Тихон бил обухом точно и сильно. Смекаете? Метод один.

– Может наш просто огромной фантазии душегуб? – предположил Решетов.

– Может, но маловероятно до безобразия, – неожиданно согласился Зотов. – Будем разбираться. А пока тебе нужна охрана, Никит.

– Ага, щас, разбежался, – фыркнул Решетов. – Люди смеяться будут. Где это видано, чтобы Решетов с охраной ходил?

– Не капризничай.

– Урон для моей героической репутации.

– Зато живой, может, будешь, – Зотов прекрасно понимал, заставить Решетова умерить гордыню уговорами не получится, и поэтому обратился к Маркову. – Михаил Федорыч, дорогой, он меня не послушает, хоть вы ему прикажите. Иначе отряд останется без руководителя боевой группы. Оно вам надо?

И замер, внезапно увидев Аньку Ерохину. Разведчица, миленько улыбаясь, стояла возле полевой кухни. Вот тебе раз! Не думал, не гадал… В груди потеплело.

– А эта дамочка откуда? – спросил он, стараясь скрыть мальчишеское волнение.

– Анька-то? Ночью приехала, – проследил за взглядом Марков и удивился. – Я думал вы знаете.

– Приехала? – протянул Зотов. – На чем? На попутке?

– На лошадке, а втора в поводу, – не без гордости поведал Михаил Федорович. – У полицаев увела, ух девка-огонь!

Зотов медленно поднялся с корточек, зачем-то отряхнул измызганные штаны и направился к огонь-девке. «Сейчас огонь буду тушить»,– подумал он на ходу. Ерохина стояла расслабившись, похожая на лисичку, забравшуюся в курятник, постреливая глазенками, в которых не было и тени раскаянья.

– Здравствуйте, боец Ерохина, – вежливо поприветствовал Зотов, с деланым равнодушием изучая разведчицу. Ран и окровавленных бинтов не заметно, разве на щеке небольшая царапина. А ты боялся, переживал, надумывал себе всякого. Ну не коза?

– Здравия желаю, товарищ наиглавнейший командир, – Анька вытянулась по струнке и обожгла насмешливым взглядом.

– Не паясничай.

– А вы зачем так официально? Я аж испугалась чуть-чуть.

– Ты… ты…, – Зотов схватил ее за руку и дернул к себе. – Ты куда пропала? Думал убили или в плену.

– Переживали, товарищ наиглавнейший командир? – лукаво спросила Ерохина.

– Переживал? – поперхнулся Зотов. И как таких земля носит? – Моя воля, я б тебе задницу напорол.

– Так я тебе и далась, порольщик, – вспыхнула разведчица. – Нету таких законов, чтобы комсомолок ремнями пороть, не по уставу. Пора эти старорежимные замашки бросать.

– Сейчас я тебе устав покажу, – пригрозил Зотов, с трудом сдерживая желание обнять проклятую девку.

– Поговорить надо, наедине, – Анька неожиданно подобралась, стала серьезной и закусила губу.

– У тебя или у меня? – Зотов насторожился. Что-то в Анькином тоне ему не понравилось.