Стивен Кинг - Дьюма-Ки

– Эдуард, – обратилась она ко мне.

– Нет… – начал я, но она подняла руку (плоть повыше локтя висела дряблым снежно-белым мешком), и я тут же замолчал. Потому что пришла четвертая мысль, и она ударила сильнее всего, словно на меня обрушился не камень, а целый валун. Я смотрел на самого себя. Именно таким видели меня люди, когда я очнулся после несчастного случая, пытаясь собрать воедино разбросанные во все стороны осколки памяти… сокровище, которое в таком нелицеприятном виде тянуло разве что на грязь. Я подумал о том, как забыл имя своей куклы, и уже знал, что последует.

– Я могу это сделать, – сказала она.

– Я знаю, что можете.

– Вы привезли Уайрмана из больницы.

– Да.

– Я так боялась, что они положат его. Я осталась бы одна.

Я промолчал.

– Вы Эдмунд? – смиренно спросила она.

– Мисс Истлейк, не утруждайте себя, – мягко вмешался Уайрман. – Это…

– Помолчи, Уайрман, – оборвал я его. – Она может это сделать.

– Вы рисуете.

– Да.

– Вы уже нарисовали корабль?

Что-то странное произошло с моим желудком. Он вроде бы не опустился, а просто исчез, оставив пустоту между сердцем и остальными внутренностями. Колени попытались подогнуться. Металл в бедре вдруг раскалился. Зато по спине пробежал холодок. И начала зудеть ампутированная рука.

– Да, – кивнул я. – И не один раз.

– Вы – Эдгар.

– Да, Элизабет. Я – Эдгар. Рад за вас, милая.

Она улыбнулась. Должно быть, ее давно не называли милой.

– Мой разум – скатерть с прожженной в ней огромной дырой. – Она повернулась к Уайрману. – Muy divertido, si [152]?

– Вам нужно отдохнуть, – ответил он. – Если на то пошло, вам нужно dormir como un tronco [153].

Она чуть улыбнулась.

– Как бревно. Да. И думаю, когда проснусь, я все еще буду здесь. Какое-то время. – Она поднесла его руки к своим губам, поцеловала. – Я люблю тебя, Уайрман.

– И я люблю вас, мисс Истлейк, – искренне ответил он.

– Эдгар?.. Вы – Эдгар?

– А как вы думаете, Элизабет?

– Да, конечно. У вас должна пройти выставка? Об этом мы говорили до того, как я… – Она опустила веки, будто уснула.

– Да, в галерее «Скотто». Вам нужно отдохнуть.

– Она скоро? Ваша выставка?

– Менее чем через неделю.

– Ваши картины… картины с кораблем… они на материке?

Мы с Уайрманом переглянулись. Он пожал плечами.

– Да, – ответил я.

– Хорошо. – Элизабет улыбнулась. – Тогда я отдохну. Все остальное может подождать… пока не пройдет выставка. Ваш миг славы. Вы их продаете? Картины с кораблем?

Мы с Уайрманом опять переглянулись. Его взгляд говорил: не расстраивай ее.

– Они помечены «НДП». Это значит…

– Я знаю, что это значит, Эдгар. Я вчера не падала с апельсинового дерева. – Ее глаза сверкнули, окруженные сетью глубоких морщинок, на лице, помеченном печатью смерти. – Продайте их. Сколько бы их ни было, вы должны продать все . И как бы трудно вам это ни далось. Продайте их разным людям. Раскидайте по свету. Вы меня понимаете?

– Да.

– Вы это сделаете?

Я не знал, сделаю или нет, но уловил признаки нарастающего возбуждения, свойственного мне самому в не столь уж далеком прошлом.

– Да. – В тот момент я мог пообещать запрыгнуть на Луну в семимильных сапогах, если бы это ее успокоило.

– Даже раскиданные по свету они могут оставаться опасными, – прошептала Элизабет, и ее голос переполнял ужас.

– Достаточно. – Я погладил ее по руке. – Больше не думайте об этом.

– Хорошо. Мы поговорим об этом после вашей выставки. Втроем. У меня прибавится сил… в голове прояснится… и вам, Эдгар, придется учесть мои слова. У вас есть дочери? Я вроде бы помню, что есть.

– Да, и они останутся на материке со своей матерью. В «Ритце». Все уже устроено.

Она улыбнулась, но уголки губ тут же опустились. Словно ее рот начал таять.

– Уложи меня, Уайрман. Я угодила в трясину… провела там сорок дней и сорок ночей… такие у меня ощущения… я так устала.

Он опустил изголовье кровати, и Энн-Мэри принесла на подносе стакан с каким-то лекарством. Но Элизабет не выпила ни капли: уже отключилась. Над ее головой сидела в кресле и вечно смотрела в окно самая одинокая девушка на свете, с лицом упрятанным за занавес волос, в одних только туфельках на босу ногу.

А вот ко мне сон в ту ночь долго не шел – сморил меня только после полуночи. Вода отошла, так что ракушки перестали шептаться. В отличие от голосов в моей голове.

«Другая Флорида, – шептала Мэри Айр. – Тогда была другая Флорида».

«Продайте их. Сколько бы их ни было, вы должны их продать », – Элизабет, разумеется.

Взрослая Элизабет. Я слышал и другую Элизабет, но, поскольку мне пришлось выдумать ее голос, я слышал голос Илзе, каким она говорила в далеком детстве.

«Это сокровище, папочка, – прошептал голос. – Ты сможешь достать его, если наденешь маску и трубку. Я могу показать, где его искать».

«Я нарисовала картину».

Поднялся я с зарей. Думал, что снова смогу заснуть, но не получилось. Заснул лишь после того, как принял таблетку оксиконтина, одну из считанных, которые оставались у меня, и позвонил в одно место. Проглотил таблетку, набрал номер «Скотто», услышал, понятное дело, голос автоответчика. В такое время в галерее никого и быть не могло. Люди искусства не жаворонки.

Я нажал 11, внутренний номер Дарио Наннуцци, и после звукового сигнала сказал: «Дарио, это Эдгар. Насчет цикла «Девочка и корабль» я передумал. Все-таки я хочу продать все эти картины. Условие лишь одно – они должны уйти разным людям, если возможно. Спасибо».

Я положил трубку и вернулся в постель. Полежал минут пятнадцать, наблюдая за лениво вращающимися лопастями потолочного вентилятора и слушая шепот ракушек. Таблетка действовала, но я не засыпал. И знал почему.

Точно знал почему.

Я снова поднялся, прослушал приветственную запись на автоответчике, вновь набрал внутренний номер Дарио. Его голос предложил оставить сообщение после звукового сигнала. «Кроме номера восемь, – добавил я. – Номер восемь по-прежнему НДП».

И почему он НДП?

Не потому, что картина была гениальной, хотя именно так я и думал. И не потому, что, глядя на нее, я словно слушал историю, которую рассказывала самая черная часть моего сердца. Причина была в другом: я чувствовал, что-то сохранило мне жизнь, чтобы я нарисовал эту картину, и продать ее – все равно что отречься от моей жизни, забыть всю боль, которую мне пришлось выдержать ради нее.

Да, вот почему.

«Эта картина – моя, Дарио».

Я улегся в кровать и на этот раз уснул.

Помните, выражение «видеть – значит верить» ставит телегу впереди лошади. Произведение искусства – конкретный артефакт веры и ожидания, воплощение мира, который в противном случае являл бы собой пленку бессмысленного сознания, растянутую над бездной загадочности. А кроме того, если вы не верите тому, что видите, кто поверит вашим творениям?