Стивен Кинг - Дьюма-Ки

Если ваша жизнь будет достаточно долгой, и ваша думающая машинка в голове не зависнет, наступит время, когда вы будете жить исключительно ради воспоминания о последнем счастливом событии. Это не пессимизм, это логика. Я надеюсь, что под моим списком счастливых событий черта еще не подведена (если бы я придерживался иного мнения, жить не имело бы смысла), но промежуток между последним имевшим место быть и следующим затягивается. Последнее я помню отлично. Произошло оно более четырех лет назад, вечером пятнадцатого апреля, в галерее «Скотто». Между семью сорока пятью и восемью часами, когда в тенях на Пальм-авеню только начали появляться первые мазки синего. Время я знаю точно, потому что постоянно поглядывал на часы. В галерее уже собрался народ (залы были набиты битком и даже чуть больше), но моя семья еще не прибыла. Ранее я повидался с Пэм и Илзе, и Уайрман заверил меня, что самолет Мелинды приземлился в назначенное время, но до галереи они еще не добрались. И не позвонили.

В нише по левую руку от меня, где бар и восемь картин «Закат с…» собрали толпу, музыкальное трио из местной консерватории бренькало похоронную версию джазовой композиции «My Funny Valentine». Мэри Айр (с бокалом шампанского в руке, но еще трезвая) разглагольствовала о чем-то художественном перед группой внимательных слушателей. Справа от меня находился зал побольше, где устроили шведский стол. На одной стене висели картины «Розы, растущие из ракушек» и «Я вижу луну», на другой – три вида Дьюма-роуд. Я заметил, что некоторые люди фотографируют их камерами, встроенными в мобильники, хотя при входе на треножнике стояла табличка, на которой четко и ясно большими буквами указывалось, что фотосъемка запрещена.

Я обратил на это внимание проходившего мимо Джимми Йошиды, он кивнул, но не рассердился, не выказал ни малейшего раздражения, скорее, выглядел ошеломленным.

– Здесь так много людей, которых я никак не связываю с миром искусства и даже просто не знаю. На моей памяти впервые выставка собирает столько народу.

– Это плохо?

– Господи, нет! Но после стольких лет, ушедших на то, чтобы удержаться на плаву, такой успех очень уж непривычен.

Центральный зал галереи «Скотто» был достаточно большим, что в этот вечер пришлось очень кстати. Хотя еда, выпивка и музыка находились в залах поменьше, именно здесь, в центральном зале, собрались гости. Картины цикла «Девочка и корабль», подвешенные на почти невидимых шнурах, занимали середину зала. «Смотрящего на запад Уайрмана» определили на дальнюю стену. На всей выставке только эту картину да «Девочку и корабль № 8» я пометил наклейками «НДП». «Уайрмана» – потому что картина принадлежала ему, «№ 8» – потому что просто не мог заставить себя ее продать.

– Что, вздремнуть так и не удалось? – раздался слева от меня голос Анжела Слоботника, как и всегда, игнорировавшего тычки локтем в бок от собственной жены.

– Нет, я бодрый как никогда, просто…

Мужчина в костюме стоимостью не меньше двух тысяч баксов протянул мне руку.

– Генри Вестик, Первый сарасотский банк. Частные вклады. Ваши картины – удивительные, мистер Фримантл. Я поражен. Потрясен.

– Благодарю, – ответил я и подумал, что он забыл сказать: «ВЫ НЕ ДОЛЖНЫ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ НА ДОСТИГНУТОМ». – Вы очень добры.

Между его пальцев появилась визитная карточка. Как в трюке уличного фокусника. С тем лишь отличием, что уличные фокусники не носят костюмы «от Армани».

– Если я смогу что-нибудь сделать для вас… На обороте я написал мои телефоны – домашний, сотовый, рабочий.

– Вы очень добры, – повторил я. Другие слова в голову не лезли. Да и что, по мнению мистера Вестика, я мог еще сделать? Позвонить ему домой и опять поблагодарить? Попросить ссуду и предложить в залог картину?

– Вы позволите подойти с женой и представить ее вам? – спросил он, и выражение его глаз показалось мне знакомым. Он смотрел на меня хоть и не совсем так, как Уайрман, осознавший, что я перекрыл кислород Кэнди Брауну, но близко к тому. Словно немного меня боялся.

– Разумеется, – кивнул я, и Вестик отошел.

– Ты строил отделения банков для таких парней, как этот, а потом тебе приходилось ругаться с ними потому, что они не хотели оплачивать непредвиденные расходы, – заметил Анджел. Он был в синем костюме, который провисел в шкафу не один год и теперь буквально лопался на нем, как на Невероятном Халке [154]. – Тогда он принял бы тебя за какого-нибудь зануду, который пытается испортить ему день. А теперь смотрит так, словно ты срешь золотыми пряжками для ремня.

– Анжел, прекрати! – воскликнула Элен Слоботник, одновременно тыча супруга локтем и пытаясь добраться до его бокала с шампанским. Анжел отвел бокал за пределы ее досягаемости.

– Скажи ей, что это правда, босс.

– Скорее да, чем нет, – согласился с ним я.

И так на меня смотрел не только банкир. Еще и женщины… да, да. Когда наши взгляды встречались, я улавливал некую томность, раздумья на предмет, смогу ли я обнимать их только одной рукой. Бред, конечно, но…

Кто-то схватил меня сзади, чуть не швырнул на пол. Я бы расплескал все шампанское из бокала, если бы Анжел ловко не выхватил его из моей руки. Обернувшись, я увидел улыбающуюся Кэти Грин. Наряд физкультурницы-гестаповки она, вероятно, оставила в Миннесоте и на выставку пришла в коротком, поблескивающем зеленом платье, которое плотно облегало ее ладную фигуру, и на таких высоких каблуках, что макушкой доставала мне до лба. Позади нее возвышался Кеймен. Его огромные глаза доброжелательно оглядывали зал сквозь очки в роговой оправе.

– Господи, Кэти! – воскликнул я. – А если б я шлепнулся на пол, что б тогда?

– Тогда бы я заставила тебя сделать пятьдесят поднятий торса из положения лежа. – Она улыбнулась еще шире. Ее глаза наполнились слезами. – Как и обещала по телефону. Какой загар, симпатичный ты наш! – Она заплакала и обняла меня.

Я обнял ее в ответ, потом пожал руку Кеймену. Моя кисть полностью исчезла в его ладони.

– Ваш самолет идеально подходит для людей моих габаритов, – пророкотал доктор. Люди начали поворачиваться на его голос. Бас у него был, как у Джеймса Эрла Джонса [155]. Озвученное таким голосом рекламное объявление в супермаркете воспринимается как Глас Божий. – Я получил огромное удовольствие, Эдгар.

– Это не мой самолет, но я рад. Хотите…

– Мистер Фримантл?

Ко мне обратилась очаровательная рыжеволосая девушка, груди которой – щедро обсыпанные веснушками – грозили вывалиться из декольте крошечного розового платья. Она смотрела на меня большущими зелеными глазами. На вид ей было не больше лет, чем моей дочери Мелинде. Прежде чем я успел вымолвить хоть слово, девушка протянула руку, мягко сжала мои пальцы.