Стивен Кинг - Дьюма-Ки

Я был королем бала, и меня окружала моя семья. Ярко горели люстры, искрилось шампанское, играла музыка. Произошло все это четырьмя годами раньше, пятнадцатого апреля, между семью сорока пятью и восемью часами, когда в тенях на Пальм-авеню только начали появляться первые мазки синего. Я дорожу этим воспоминанием.

Я водил их по галерее – Тома, Боузи и остальных гостей из Миннесоты. Возможно, многие посетители попали сюда впервые, но люди вежливо расступались, чтобы пропустить нас.

Мелинда целую минуту простояла перед «Закатом с софорой», потом повернулась ко мне, и в ее голосе зазвучали чуть ли не обвиняющие нотки:

– Если ты всегда мог это делать, папа, почему, скажи на милость, ты потратил тридцать лет жизни на строительство всех этих сараев?

– Мелинда Джин! – одернула ее Пэм, но как-то рассеянно. Смотрела она на висящие в центре зала картины цикла «Девочка и корабль».

– Но это же правда, – не успокаивалась Мелинда. – Скажи, папа!

– Милая, я не знаю.

– Как ты мог носить в себе такой талант и не знать об этом? – продолжила она допрос.

Ответа у меня не было, но мне на помощь пришла Элис Окойн:

– Эдгар, Дарио спрашивает, не могли бы вы на несколько минут заглянуть в кабинет Джимми? Я с радостью проведу ваших родственников в центральный зал, и вы к ним там присоединитесь.

– Хорошо… что-то стряслось?

– Не волнуйтесь, они улыбаются, – ответила Элис и улыбнулась сама.

– Иди, Эдгар, – кивнула Пэм и повернулась к Элис: – Я привыкла к тому, что его вечно куда-то вызывают. Когда мы были женаты, это происходило постоянно.

– Папа, а что означает красный кружок на раме? – спросила Илзе.

– Он указывает на то, что картина продана, дорогая, – ответила Элис.

Я повернулся к «Закату с софорой» и… все так – в верхнем правом углу рамы краснел маленький кружок. Мне он понравился (приятно осознавать, что здесь не только зеваки, привлеченные на выставку увечьем мазилы), но сердце все равно защемило, и я задался вопросом, нормально это или нет. Ответа на него у меня не нашлось. Других художников я не знал, так что спросить было не у кого.

В кабинете, кроме Дарио и Джимми, я увидел мужчину, которого раньше не встречал. Дарио представил его как Джейкоба Розенблатта, бухгалтера, который вел счета галереи «Скотто». Мое сердце екнуло, когда я пожимал его руку. Мою пришлось вывернуть, потому что он подал правую, как поступало большинство. Что делать, это мир правшей.

– Дарио, у нас какие-то проблемы? – спросил я.

Дарио поставил серебряное ведерко на стол Джимми. В нем, усыпанная кусочками льда, чуть под наклоном стояла бутылка шампанского «Перрье-Жуэ». В галерее подавали хорошее шампанское, но не настолько хорошее. Пробку вытащили недавно, из зеленого горлышка шел легкой парок.

– Это похоже на проблемы? – спросил Дарио. – Я бы попросил Элис привести вашу семью, но кабинет слишком маленький. Кто тут должен быть, так это Уайрман и Джек Кантори. Где они, черт бы их побрал? Я думал, они приедут вместе.

– Я тоже. Вы звонили в дом Элизабет Истлейк? В «Гнездо цапли»?

– Конечно, – кивнул Дарио. – Пообщался с автоответчиком.

– Медсестра Элизабет не взяла трубку? Энн-Мэри?

Он покачал головой.

– Только автоответчик.

Перед моим мысленным взором возникла сарасотская Мемориальная больница.

– Мне это не нравится.

– Может, они втроем едут сюда, – предположил Розенблатт.

– Думаю, это маловероятно. Элизабет слишком ослабла, она задыхается. И больше не может пользоваться ходунками.

– Я уверен, что скоро все прояснится, – вмешался Джимми. – А пока нам следует поднять фужеры.

– Вы тоже должны поднять фужер, Эдгар, – добавил Дарио.

– Спасибо, вы очень добры, я бы с радостью с вами выпил, но за дверью моя семья, и мне хочется показать им остальные картины, если вы не возражаете.

– Мы понимаем, – сказал Джимми, – но…

Его прервал Дарио, голос его звучал предельно спокойно:

– Эдгар, выставка продана.

Я посмотрел на него.

– Простите?

– У вас не было возможности пройтись по галерее и заметить все красные метки. – Джимми улыбался, лицо его пылало. – Все картины и рисунки, выставленные на продажу, куплены.

– Но… – Мои губы онемели. Я наблюдал, как Дарио поворачивается и берет с полки над столом поднос с фужерами (с таким же цветочным рисунком, что и на бутылке «Перрье-Жуэ»). – Но за «Девочку и корабль номер семь» вы запросили сорок тысяч долларов!

Из кармана простого черного костюма Розенблатт достал свернувшуюся в рулон бумажную ленту, определенно из счетной машинки.

– Картины проданы за четыреста восемьдесят семь тысяч долларов, рисунки – за девятнадцать. Итого – чуть больше полумиллиона. Это самая крупная сумма, которую когда-либо зарабатывала галерея «Скотто», выставляя лишь одного художника. Потрясающий результат. Поздравляю.

– Все проданы? – Я едва услышал собственный голос и перевел взгляд на Дарио. Тот кивнул и протянул мне фужер.

– Если вы примете решение продать «Девочку и корабль номер восемь», я уверен, что эта картина принесет сто тысяч долларов.

– Двести, – поправил его Джимми.

– За Эдгара Фримантла, на старте блестящей карьеры! – произнес тост Розенблатт и поднял фужер. Мы последовали его примеру и выпили, не зная, что моя блестящая карьера, с чисто практической точки зрения, уже закончилась.

Тут мы прокололись, мучачо.

Когда я, лавируя в толпе, направлялся к своей семье, пытаясь на ходу улыбаться и обрывая все попытки других гостей завязать со мной беседу, меня окликнул Том Райли:

– Босс, они невероятно хороши, но немного страшноваты.

– Как я понимаю, это комплимент? – По правде говоря, мне страшноватым представлялся разговор с Томом, с учетом того, что я для него сделал.

– Безусловно, комплимент. Послушай, ты идешь к своим. Я, пожалуй, пройдусь по залам. – Он уже начал отходить, но я схватил его за локоть.

– Останься со мной. Вместе мы преодолеем все преграды. А в одиночку я, возможно, не доберусь до Пэм с девочками и к девяти часам.

Он рассмеялся. Старина Томми выглядел хорошо. Набрал несколько фунтов после того дня на озере Фален, но я где-то читал, что это побочное действие антидепрессантов, особенно для мужчин. Прибавка в весе пошла ему только на пользу: лицо уже не было осунувшимся.

– Как тебе жилось, Том?

– Ну… по правде говоря… мучила депрессия. – Он поднял руку, чтобы отмахнуться от сочувствия, которого я не предложил. – Причина в биохимическом сдвиге и гребаной зависимости от таблеток. Поначалу они туманят мозги… мне, во всяком случае, туманили. Я даже на какое-то время перестал их принимать, но теперь снова начал, и жизнь опять выглядит не такой мрачной. То ли действуют искусственные эндорфины, то ли дает о себе знать весна в Стране миллиона озер.