Вероника Мелан - Аарон

Было больно.

Больно настолько, что Райна за долю секунды до того, как потерять сознание от шока, порадовалась тому, что умирает.

*****

С тех пор она не приближалась к огню и не касалась зажигалок.

Хорошо, не совсем несчастный случай, но у нее не было выбора! Не убийство — самооборона, — ведь есть разница?

Нет разницы. Теперь нет.

Стопка холстов — она вложила в них время и душу, вложила в них себя. Она любила, когда рисовала — то, что пыталась изобразить, процесс, себя в тот момент.

Сожжет?

Да, сожжет. Посмотрит на них всего лишь минуту, попрощается, а после вновь щелкнет колесиком.

Очередная пройденная черта. Да будет так.

Едва Райна приняла для себя бесповоротное и окончательное решение, как в кармане завибрировал сотовый.

*****

— Вы снова пили и ничего не ели?

— Снова.

Она не чувствовала ни вины, ни угрызений совести — этот вечер — ее болезненный шаг в будущее. Важный и необходимый. И никто не посмеет упрекнуть ее в том, что она напилась накануне.

Но Рид и не упрекал. Смотрел поверх очков бесцветными глазами и молчал. Потом достал бумаги, положил перед ней на стол.

— Я собираюсь сделать рисковую ставку.

— В первый раз?

Риск никогда ее не пугал.

— Нет, не в первый.

— Так делайте.

— Вы снова не прочитаете бумаги?

— Не смогу, пьяна, — Райна помолчала; буквы на листе сливались для нее в черные плавающие линии — куча "букав", — слишком много для уставшего мозга. — Да и зачем? Я вам доверяю, всегда доверяла.

Мужчина в пиджаке помолчал. Затем его лицо ожило, в глазах полыхнул интерес:

— А я всегда хотел спросить — почему? За что вы проявили ко мне такое доверие? Ведь я не был в той компании лучшим.

— Вы понравились мне внешне.

Она не соврала. Помнила, как изучала "табло славы".

— Так просто?

— А для чего все усложнять?

— Действительно, — он все еще выглядел удивленным. — Знаете, это приятно, когда тебе доверяют. Тогда хочется сделать для человека больше.

Странно, но в этот вечер Майнрад произнес столько слов, сколько не произнес за весь последний месяц — может, тоже выпил? Как он не судил ее, она не стала судить и его. Иногда пить нужно. Иногда просто необходимо.

— Делайте ваши ставки, — она подписала бумаги. — А я доделаю кое — какие дела.

— Дела лучше вершить с утра. А ночью лучше спать.

Логично. Райна чувствовала, что устала — в голове мутилось, ныли виски.

— Поспите.

— Я попробую.

— Доброй вам ночи, мисс Полански.

— И вам, мистер Рид.

Едва она успела покинуть кабинет, как телефон в кармане зазвонил снова.

— Алло.

Незнакомый мужчина на том конце поинтересовался, не она ли ищет стратега?

— А у вас есть карты? Назовите контрольные точки прохождения маршрута.

Спросила не потому что искала кого‑то еще — уже нашла себе команду, — но из едкого любопытства. И получила ожидаемый ответ — "карты есть, но увидеть их она сможет лишь при личной встрече. А точек там шесть…"

— Там четыре точки, четыре! — взорвалась Райна пороховой бочкой. — А вам, прежде чем кому‑то звонить и представляться "профессионалом", неплохо бы им стать. Жулик гребаный! Поди и денег за работу захотите много? Много или очень много? Научитесь сначала не врать!

Наверное, ей бы ответили в тон — сообщили, что она не адекватный заказчик, а настоящая стерва и истеричка, — но Райна не стала слушать — нажала кнопку отбоя и зашагала туда, где оставила ноутбук.

Надо убрать то чертово объявление с сайта, иначе ей точно не дадут уснуть — заколебут звонками доморощенные "стратеги".

— Выродки, — процедила она зло, открывая крышку компьютера и нажимая на кнопку включения питания. — Откуда вас только взялось столько много?

К тому моменту, когда она покончила с поставленной задачей, сил на то, чтобы подниматься в студию и смотреть, как горят картины, не осталось.

Завтра.

Рид прав — все великие дела лучше вершить утром.

Нордейл.

Невесомо — услужливая Мила, шествуя через кабинет на цыпочках, поднималась к нему каждые два часа — приносила бутерброды, чай, кофе, меняла пепельницу. В другой бы раз Канн разозлился — чего менять ее, когда там всего пара окурков? — но тут на Милу даже не смотрел — он впервые за долгое время стал самим собой — деловитым, собранным, сосредоточенным. Уже двое суток подряд разворачивал на столе то одну, то другую карту, склонялся над ними, хмурился, жевал губы, размышлял над будущим маршрутом. Пытался учесть мелочи, — досконально изучал ландшафт, — силился не упустить важного.

И — нет — нет — возвращался мыслями к Райне. Гнал их от себя прочь, отмахивался, сдвигал в сторону, но те, как назойливые мухи, постоянно вились в поле зрения — не захочешь, а все равно вспомнишь — то ее саму, то впечатавшиеся в память детали дорогой квартиры — мебель, портьеры, ковры…

Рейка.

Он, помнится, ненавидел таких, как она. Нет, не ее саму, но целый пласт деградировавших примитивными мозгами людей, неспособных ни на великие дела, ни даже на серую и банально законопослушную жизнь. Способных, двинувшись от собственного безделья, лишь сидеть на наркотиках, да каждый вечер по барам. И еще заключавших идиотские пари с использованием огнестрельного оружия.

Она прострелила его. Прямо на улице, когда он шел по поручению Дрейка поговорить с одним парнем из трущоб.

Мда. Беседу пришлось отложить.

Он нашел "обидчицу", отплатил ей тем, что обрил наголо и, казалось бы, отпустил с миром, а после… встретил у заснеженного театра — замерзшую, жалкую, стоящую в осенних ботинках и дешевой тонкой курточке, с листком бумаги в руках. Тем самым, на котором значился его телефонный номер.

Рейку пришлось взять к себе.

Мог бы прогнать — плевать на Барни, — но внутри восстало чувство долга — обещания нужно выполнять.

И он выполнял. Кормил, поил ее, жил с ней под одной крышей.

Давно это было.

Аарон в который раз просматривал намеченные точки поездки по "строительной площадке" и в который раз зарекался о Райне не думать: она Марго, Марго — их клиентка. Все. И всякий раз после этих мыслей снова брался вспоминать: то ее смешной отросший ежик из мягких волос, то тонкую шею под ним, то повязанный вокруг тонкой талии заляпанный, найденный непонятно где кухонный передник.

Она была занозой в заднице. Она была тихой, ранимой и любопытной донельзя — бесконечно таскала из его шкафа книги, пыталась читать их, постоянно совала нос в его кабинет и лезла с беседами. Беседы он рубил на корню, на гостью старался лишний раз не смотреть, ел молча.

А готовила она вкусно. Вроде бы ничего изысканного — не то, во что Мила добавляет по тысяче дорогих кулинарных травок, а после часами рассказывает об этом, — но вкусно. По — домашнему. Тушила мясо, жарила картофель, делала макароны с сыром, что‑то пекла…