Вероника Мелан - Аарон

Интересно, она уже тогда имела зачатки той личности, в которую превратилась теперь? Или приобрела их после? И не помогли ли его деньги, выданные ей в качестве "фундамента" на новую жизнь, Рейке испортиться?

Жаль, если помогли. Очень жаль.

Потому что про ту Райну он вспоминал с нежностью.

А про нынешнюю Марго думать не хотел вовсе.

Когда Мила в очередной раз внесла в кабинет ужин на расписанных золотом тарелках, Канн оторвался от карт и окинул ее тяжелым взглядом.

— Я работаю.

— Я знаю — знаю, — а взгляд такой ласковый. Мол, ты же видишь, я все понимаю — что твоя работа важна, что лезть не стоит, что отвлекать нельзя. — Я тихонько. Ты только поешь,… я тут приготовила.

Рен выбрал оружие — сказал, все мощное, но легкое, потому что долго нести — нагружаться ни к чему. Баал заказал Джетту — сообщил, что пригонят уже утром. Договорились о том, что он же — Регносцирос — отзвонится клиентке и сообщит о предполагаемой дате выхода.

До похода осталось рукой подать.

Канн испытывал облегчение и неуловимую грусть — скоро что‑то изменится. Такие вещи он ощущал интуицией, как погоду. Совсем скоро в его жизни что‑то изменится.

И это, наверное, хорошо.

*****

Ланвиль.

Как отпускать людей? Как?

Задача казалась Райне непосильной. Ведь не вынешь из себя сгусток энергии с чьим‑то лицом, не приложишь ладонь к земле, не попросишь, чтобы похоронила. Не отдашь воспоминания ветру, не утопишь их в море, не выкричешь из себя, хоть закричись.

Взять и изъять бы изнутри тот кусок, который душит чувством вины, сказать "иди прочь" и долго с облегчением смотреть, как уходит за горизонт, вот только не выходит — нет ни заветной кнопки, ни ключа, что открывает душевный склад.

Над морем горел закат; Райна сидела на камнях. Откуда‑то сбоку дул невидимый прохладный ветер — дул равномерно и почти не утихал; пришлось прикрыть шею шарфом. Пустое побережье, далекий крик чаек, размеренный плеск накатывающих на берег волн.

Этим вечером ей предстояло сделать много — отпустить себя, отпустить его, отпустить прошлое.

Легко сказать.

Воспоминания о Канне она несла с собой, как два прикованных к запястьям тяжелых чемодана — не поставишь, не оставишь, не бросишь. Нести тяжело, а без них далеко не уйдешь — привык.

Его надо оставить, надо.

Надо — кто же спорит? Только как? Когда просыпаешься и помнишь, что его нет в твоей жизни, когда засыпаешь с мыслью о том, что, может быть, серое завтра вдруг станет чудесным и что‑то изменится. Как, когда внутри, прикрыв всякую радость, лежит на сердце покрывало из тоски, как, когда — спроси кто, — ты ответил бы одно: "пусть он будет со мной"?

Как, когда жил этим и только этим желанием столько времени?

Никак.

А надо.

Тех, кому не идти с тобой одной дорогой, надо отпускать. Не волочиться следом за ними по чужому пути, не уродовать жизнь, не унижаться слезами и мольбами "полюби меня, пожалуйста… полюби", не ползти следом, когда уже нет сил. Отпускать. Где‑то найти в себе силы разжать руку, выпустить из своих пальцев чужие — пальцы человека, который не хочет быть рядом, — и сказать "прощай". Честно сказать, от сердца и так, чтобы самому легко.

По щекам бежали слезы. От жалости к себе, от невыразимой печали, от того, что вновь приходится не находить, а отпускать — отпускать — отпускать… Сколько же можно?

Картины она так и не сожгла — не смогла.

А теперь, позолоченная лучами уходящего солнца, сидела на берегу и мечтала о несбыточном — вот бы он пришел без кольца. Пусть бы пришел, а на пальце ничего нет… И тогда у них появился бы шанс — один на миллион. Пусть призрачный, пусть неуловимый, но шанс — на совместную жизнь, на общее будущее, на невероятно красивое и такое же далекое и такое нужное слово "мы".

Мы. Ты. И я.

Вместе.

Пусть бы он перешагнул порог ее дома свободный, и она сделала бы все, что угодно, чтобы он взглянул на нее по — другому — не как тогда, когда она была слишком тощей, слишком незрелой, слишком… пацанкой. Сделала бы все. И даже больше.

Отпускай.

Наверное, новая Марго, которая откроет глаза на месте старой Рейки, будет безжалостной. Научится говорить весело и зло, научится мстить, резать словами, как бритвами, научится не плакать лишь потому, что "какой‑то мудак" не взглянул в ее сторону — научится. Но все это будет потом.

А пока море, закат, волны. И необъятная, растянувшаяся до горизонта тоска.

У них могло бы быть все — ласковые касания, поцелуи, искрящаяся в воздухе и в сердцах радость. Смех, тихий шепот в ночи, трепетные звонки друг другу, слова "я тебя люблю".

Люблю. Люблю. Люблю.

Райне хотелось их повторять. Катать на языке, как десерт, который она никогда не пробовала — шептать их на ухо, произносить, улыбаясь, кричать об этом миру.

Люблю.

Закат и печаль.

Как сделать "не люблю"? Как найти переключатель и перестать грустить? Как перестать плакать? Как же это сделать — просто взять и отпустить?

"Море, забери его у меня. Ветер, помоги отпустить. Земля, помоги похоронить грусть. Кто‑нибудь, заберите мою печаль. Пожалуйста, заберите — пусть станет легче. Пожалуйста, пусть станет легче".

Дул ветер. А тоска сидела внутри.

Легче не становилось.

*****

Она ждала этого звонка и боялась его. Он означал — началось.

Когда доставала из кармана вибрирующий телефон, думала, что это снова по объявлению, пыталась вспомнить, точно ли убрала его с сайта, когда отвечала "алло", была почти уверена, что спросят: "Нужен ли вам стратег?".

Вместо этого спросили: "Мисс Полански?", и Райна тут же узнала низкий голос — он принадлежал одному из тех гостей, что приходили в гости с Аароном. Узнала и задрожала всем телом.

Скоро. Совсем скоро…

— Я слушаю.

— Путешествие распланировано. Будьте готовы, выезжаем завтра в шесть вечера. Подберите удобную одежду и обувь, возьмите все необходимое и сложите в рюкзак. Ничего лишнего. Остальное расскажем при встрече. Прибудем для инструктажа в пять.

И все. Вот так коротко и лаконично.

Добравшись с побережья домой, Райна первым делом вывернула всю одежду из шкафов и теперь сидела на полу перед кучей тряпья — колготками, чулками, штанами. Штанами легкими, теплыми, отделанными стразами, спортивными — какие взять? Конечно, спортивные. Костюм.

Ее мысли путались. Вместо того чтобы стать кристально ясными, они вдруг превратились в спутывающую сознание сахарную вату и застыли бритвенно — острым лабиринтом — решеткой, через который не пробраться, не поранившись.

Канн. Уже завтра вечером она увидит его снова. Будет сидеть рядом, возможно, говорить. Вдыхать его запах — даже если далеко, — будет чувствовать его. Как пережить? Ведь это все равно, что обрести вторую половину собственного сердца, которая ранее вынутая наружу, трепещет, рвется обратно внутрь, и ты смотришь на нее, а коснуться не смеешь. Сердце твое, а вернуть нельзя. Сплошная рана. Ей придется притворяться, что чувств нет. Ей постоянно придется прикидываться и пребывать рядом с ним с маской на лице. А иначе будет "униженкой".