Уинифред Леннокс - Неужели это я?

— А когда я приехала, расхотелось? — уже не без задора спросила Санди.

— Сначала расхотелось, — честно признался художник,— а теперь... — Он пожал плечами. — Не знаю, мне за вами интересно наблюдать, вы все время меняетесь...

— И все-таки вряд ли я смогу...

Она хотела сказать: «стать объектом ваших наблюдений», — но Поль опять подхватил ее фразу на лету.

— Дать мне возможность вас писать? Конечно нет. Я понимаю, у вас своя жизнь.

Они уже пробирались по заросшей тропинке обратно к дому, и ветки боярышника то и дело цеплялись за платье Санди, словно удерживая, не пуская ее. А ей при одной только мысли о тоске, что сторожит ее в парижской квартире, хотелось взвыть.

— У меня и в мыслях не было посягать на нее,— продолжал художник. — Я вам благодарен за то, что вы меня встряхнули, разбудили. Глядя на вас, я вдруг понял, до чего засиделся, расплылся, обрюзг. Понял, что непременно буду писать. И что мне надо поехать в Италию. Вы там были?

— Нет, все собиралась, да как-то не выходило.

— Да что вы?!

Поль преобразился. Санди с изумлением наблюдала, как с каждым словом о блаженной стране гармонии лицо художника молодело, разглаживалось, становилось прекрасным.

Они остановились у клумбы, и Санди завороженно слушала рассказ Поля. Знатоком живописи она не была, но Лувр посещала с удовольствием. Поль открывал перед ней неизведанную страну, перед глазами Санди проплывали нарисованные им образы, и ей хотелось увидеть их наяву, сравнить с возникшим впечатлением. Неведомый край искусств манил и притягивал ее.

— Нет, вы все-таки фея, — восторженно заключил Поль, — вы меня воскресили! Италия же рядом, завтра беру билет и там!

— Да, возьмите меня с собой, — неожиданно для самой себя попросила Санди, — у меня пропадают две недели отпуска. Я вам не помешаю.

— Буду счастлив стать вашим чичероне, — выказал галантность художник.

Но никакого счастья он не испытывал, скорее что-то противоположное. Едва возникшую радость от свидания с любимой страной гасило вторжение чужого человека, женщины, которая будет отвлекать его, мешать сосредоточиться. Безусловно, новая знакомая красива, обаятельна, умна, но... Путешествие вдвоем предполагает особую близость, своего рода интимность, невольно налагает определенного рода обязательства, а Поль не хотел ничего подобного. Горький опыт страдания отпугивал его от возможного сближения с женщиной.

Однако слово не воробей. Оба чувствовали неловкость, и, желая как-то разрядить обстановку, Санди попросила:

— Раз вы согласились быть моим чичероне, покажите для начала вашу коллекцию эстампов.

Она не поняла его заминки, не поняла, почему он пристально и внимательно смотрит на нее, а в глазах таится то ли упрек, то ли просьба. Мало-помалу до Санди начало что-то доходить. И по мере того как она все отчетливее понимала, в чем дело, она все ярче и ярче заливалась краской.

— Вы хотите сказать, что у вас нет никакой коллекции?

— Нет, так бы я никогда не сказал, — улыбнулся Поль, — у меня, например, есть замечательная коллекция шалей. А в Италии я покажу вам множество собранных мною прекрасных коллекций. Впечатлений, я имею в виду.

На глазах Санди блестели слезы — обиды, благодарности — она и сама не знала.

А Поль, вновь преисполнившись сочувствия, скрепя сердце мысленно согласился быть и гидом, и нянькой, и кем угодно для этой большой, но совершенно не защищенной девочки.

Санди с Полем прощались на вокзале, и обоим было странно, что они прощаются. Две недели, проведенные во Флоренции, настолько сблизили их, что остаться вдруг без привычного собеседника, который всегда был готов подхватить твою мысль, ответить шуткой, поделиться впечатлением, казалось чем-то не только нелепым, но даже забавным. Очередной совместной выдумкой, одной из тех, что так веселили их во Флоренции.

— Переходим на телепатическую связь, проверим, как она действует, — весело говорил Поль, шагая по перрону.

И все-таки обоим было грустно, что их двухнедельный диалог прерывался, хотя каждый находил это естественным. Переполненные новыми впечатлениями, проектами, замыслами, они хотели воплотить их, проверить, а потом поделиться успехами, обсудить неудачи. В общем, жизнь вступала в свои права, отпуск закончился.

— Жаль, что я уже не парижанин, а то бы виделись чаще, — посетовал Поль.

Но, по правде говоря, возвращаться в Париж ему по-прежнему не хотелось, его мансарда казалась тесной клеткой, и одна мысль о ней пробуждала тоску. Столько в ней было пережито горького и как бездарно работалось! А работать хотелось вольно, раскованно, в тихом непритязательном Валье, с просторных полей которого он так быстро перенесся во Флоренцию, этот светящийся сноп энергии, направленный прямо в небо. Еще немного, и он начнет писать. Санди чувствовала, понимала его нетерпение и радовалась за Поля.

— Часто не получится, — согласилась она. — Чем ближе театральный сезон, тем безумнее гонка. Авторы и режиссеры судорожно ищут друг друга, сейчас и я закружусь в карусели.

— Позванивайте, я буду без вас скучать, фея Мелисанда. — Поль ласково улыбнулся, глядя на свою спасительницу, которой и он, похоже, помог спастись. Они оба вылезли из глухой черной ямы, и на свежем воздухе оказалось так хорошо!

— А надумаете подышать, приезжайте. У меня, кстати, есть чудесные альбомы. Вот мы с вами говорили о Микеланджело...

И они проговорили бы еще часа два, но поезд на Валье уже тронулся, и с подножки Поль еще что-то кричал, а Санди бежала по перрону и махала.

И вот она одна и не одна. Они с Полем так привыкли вглядываться во все, что творится вокруг, делясь то удивительным, то забавным, что и сейчас, радостно вдыхая парижский воздух, Санди невольно подмечала то, что насмешило бы обоих. Впрочем, все сейчас вызывало у Санди улыбку — так переполнена она была новыми счастливыми открытиями, которые совершила благодаря Полю. И стоило ей подумать о нем — то ироничном и насмешливом, то по-детски восторженном, как она опять улыбалась.

А Филипп? Он по-прежнему моя боль, но я смирилась с ней. Кто в этой жизни так уж счастлив? Я счастливее многих. Мне подарили чудесный подарок — Италию. И еще доброго друга, с которым я всегда могу поговорить. Чего же больше?

После жаркой тесной гостиницы особенно уютным показался дом. Санди с удовольствием прибралась, разложила вещи, полила герани, которые полыхали все так же радостно, и, усевшись в качалку, взялась составлять список необходимых звонков и ближайших дел, вновь став мадемуазель Тампл, литературным агентом с множеством подопечных.

Зазвонил телефон, Санди подняла трубку.

— Наконец-то! — раздался обрадованный и тревожный голос Филиппа, от которого у нее сумасшедше заколотилось сердце. — Ди, я обрываю телефон вот уже больше недели. Что с тобой? Где ты?