Сергей Шойгу - Про вчера [litres]

Работала бригада довольно энергично, отчаянно. По-моему, во втором часу ночи я подошёл и услышал громкие крики. Спустился вниз, в котлован – это примерно высота девятиэтажного дома, – народа нет, все попрятались по углам, а внутри этой насосной станции, внутри этого бетонного сооружения от стенки к стенке летает на тросах бадья, заполненная льдом. Рикошетит от стенок, того и гляди кого-то убьёт. Рация не отвечает, крановщица молчит.

Я прокручиваю наихудшие варианты – с крановщицей что-то случилось, явно что-то плохое, техника абсолютно неуправляемая. Самое страшное, что всё это может привести к падению огромного крана.

Не знаю, за какое время, но явно за рекордное, взлетел вверх, заскочил на кран. Кабина, рабочее кресло крановщика, по бокам рычаги – вира, майна, движение крана по рельсам, подъём стрелы. Все остальные подробности описывать не буду, всю картину, но бадья внизу летала строго в такт с надвигающимся оргазмом крановщицы.

Тот самый замечательный бригадир был тоже наверху, а крановщица, пытаясь ухватиться за рычаги, то опускала бадью, то поднимала, поворачивала стрелу влево-вправо. К тому моменту, когда я туда забежал, история уже приближалась к кульминации.

Как это ни странно, даже в тех условиях крановщица на следующий день уволилась. То ли ей было настолько стыдно, то ли большего от жизни она уже не ожидала.

Нет смысла скрывать, был такой период, когда уровень нравственности и на площадке, и в нашей строительной отрасли резко упал.

Стройка требовала всё больше и больше «созидателей» – рабочих, строителей. Их везли со всей страны. Этап за этапом.

И конечно, задолго до прибытия этапа наша стройка знала, кто, откуда и с каким сроком приедет. Требовались специалисты.

Иногда кто-то освобождался условно-досрочно, но продолжал работать на таких стройках. Это уже были ответственные ребята, заинтересованные. Подходили к начальству, говорили: «По этапу скоро придёт человек – отличный электрик, рукастый, работящий, не из блатных, хорошо бы взять его в нашу бригаду».

Как правило, ребята такие, заключённые, поступали из Белоруссии, Прибалтики, с Украины, из Центральной и сибирской России. На первое время их помещали в комендатурах (на той стройке таких комендатур было сначала девять, затем шестнадцать). Ютилось в них около трёх тысяч человек. Из-за такой скученности возникало много неразберихи, антисанитарии, конфликтов и разных диких лагерных сцен. Особенно любили покуражиться блатные.

Администрация как могла старалась навести порядок. Впрочем, порядок заключённые, как правило, наводили своими силами, с помощью своих авторитетов. Но власть тоже должна была держать руку на пульсе этого общего жития. И регулярно направляла комиссии (из Москвы, Красноярска, ЦК профсоюзов) по проверке условий жизни и работы в рамках положений по охране труда.

Это был ритуал, далёкий от реальных нужд заключённых. Точнее, это было издевательство высокого начальства. С налётом кощунства. Возникал саркастический вопрос: «Что проверяют – охрану труда от работяг или охрану работяг от труда?»

Поясню. Странно было видеть, как хорошо одетые, благоухающие одинаковым парфюмом советские контролёры-профовцы с удивлением, будто они из другой галактики, спрашивали: «Почему в столовых нет салфеток, а из приборов только ложки?» Или: «А почему вот здесь у вас краска облупилась и капает кран?» И прочее в таком духе, не имеющее отношения к той нашей жизни.

При этом, конечно, контролёры всё понимали. И никто не воспринимал всерьёз их требования. Сплошная формальность – от комиссии к комиссии, от отчёта до отчёта. Посланцы столицы, области или края шли в комендатуру-общежитие, где по блокам жили условно освобождённые и условно осуждённые, и осматривали, например, гиперхлорированные туалеты. Такие показы всегда походили на плохой спектакль, где актёры знали, что хреново играют, а зрители делали вид, что верят. Почти каждый такой «поход в массы» и «общение с народом» заканчивались курьёзом, театр превращался в цирк.

И вот стоит такая почтенная комиссия на одном из этажей здания комендатуры. У всех проверяющих внимательные, задумчивые лица. Сразу видно, борьба за гигиену и моральный облик советского заключённого-строителя для них самая главная задача в жизни. Хорошо играют, проникновенно. Задают вопросы, вникают в детали, требуют. Укоряют. Мягко грозят. За ними полукругом администрация комендатуры в форме. Мясистые рожи, отрешённые, как у идолов с острова Пасхи.

Старший по этажу, из условно освободившихся, говорит:

– У нас регулярно меняют бельё, мы ходим в баню, многие хотели бы посещать библиотеку, но… к сожалению, у нас её пока нет. Самые интересные книги и журналы передаём из рук в руки, зачитываем до дыр по ночам…

Старший по этажу продолжает рассказывать, какие тут живут интеллектуалы-книгочеи, которые страдают без новых книг, и в этот момент с шумом распахивается дверь одной из сорока комнат, больше похожей на камеру, двое пьяных в хлам тружеников выносят оттуда нечто завёрнутое в одеяло, похожее на бревно. И один из них орёт:

– Кому бабу за трёшку?

Комиссия почти бегом, не услышав реакции этажа на это предложение, перемещается на другой этаж и продолжает наивно удивляться: «Почему двери со смотровыми окнами в каждой комнате? Почему на дверях нет замков и можно войти в любое время? Это нарушение всех правил!»

Заканчивалась одна клоунада, и тут же начиналась следующая.

И так каждый раз, про права и салфетки, замки на дверях и личное пространство. Они делали вид, что проверяют, мы делали вид, что принимаем к сведению замечания.

Ударная комсомольская стройка!

Боевой дух для трудового подвига нам поднимали вовсе не рублём, хотя и это было немаловажно. Существовало такое понятие – соцсоревнование, у победивших бригад висели вымпелы «Ударник социалистического труда», ещё какие-то, тоже красные и бархатные. Мы за них бились, поскольку к такому вымпелу прилагалась не только премия, но и почёт.

В отрядах, работавших на стройках и лесоповалах, тоже надо было подводить какие-то итоги. Приезжали люди из разных организаций – профсоюзных, комсомольских, иногда даже партийных – и пытались, довольно наивно, нас, строителей, спрашивать об итогах работы заключённых. Это было бессмысленно. Мы что, скажем: «Вот хорошие зеки, вот плохие»?

Приезжает очередной такой человек. Мы с ним даже учились на одном курсе. Я после этого уехал строить, а он никуда не уехал, а ушёл в комсомол, на производстве не работал. Но тем не менее появляется уже по партийной линии:

– Хочу подвести итоги соцсоревнования.