Александр Королев - Илья Муромец

Песня эта написана по мотивам первой части известной песни о казни Разина в Москве. Любопытно, что ее сочинители посчитали возможным заменить Разина Ильей Муромцем, как видно, считая последнего фигурой равноценной со знаменитым донским атаманом. Может быть, здесь и отразился образ казачьего царевича начала XVII века, а может быть и нет — ведь могла иметь место обратная зависимость, от былинного Ильи к Илье казачьих былинных песен, атаману и, наконец, «заместителю» Степана Разина. Все это, конечно, странно и против традиции, поскольку, согласно былинам, Илье смерть в бою «не писана».

Безусловным среди фольклористов считается влияние беспокойного XVII века на былину о бунте Ильи Муромца против князя Владимира — ту, в которой Илья или обижается на Владимира за то, что тот не позвал его на пир (посадил на низкое место), или ищет понимания в среде голей кабацких, сшибая с церквей золотые маковки. Действительно, ранее Смуты такие мотивы в былинах вряд ли могли получить широкое распространение. Однако и утверждать, что они появились лишь под влиянием бурных событий начала XVII века, мы не можем. Два века после Смуты были наполнены событиями, в которых проявлялось противостояние народа и власти. К концу же XVIII века это непонимание верхов и низов вылилось в формирование, по существу, двух наций — элиты и простого народа. В связи с этим нельзя не вспомнить предположение, высказанное в 1950-х годах Т. М. Акимовой: о том, что эпизод бунта Ильи Муромца против князя Владимира вообще не принадлежит к классической былинной традиции, а является произведением угнетенных крестьян предреформенного периода (1850-х годов). То есть мотив этот возник незадолго до того, как началась собирательская деятельность П. Н. Рыбникова и А. Ф. Гильфердинга. {457} Предположение Т. М. Акимовой натолкнулось на справедливую критику коллег-фольклористов. В частности, указывалось на то, что исследовательница напрасно увязывает время возникновения былины с датой ее записи, ведь «эти даты не имеют решающего значения для датировки варианта, которую нередко следует отодвигать на десятилетия назад. Тексты, записанные в 50–60-х годах (XIX века. — А. К .) от сказителей преклонного возраста, следовало бы рассматривать как наследие более раннего времени». {458} И наконец: «Приняв концепцию Т. М. Акимовой, мы должны были бы признать, что мысль о возможности превращения Ильи Муромца в бунтаря в 50–60-е годы пришла одновременно в сознание сказителей разного возраста, разных мест, различных творческих школ и что она в короткий срок получила совершенно одинаковое или очень сходное художественное выражение: ведь совершенно очевидно, что возможность миграции вновь созданного сюжета из одного места в данном случае исключается. Но это означало бы, что в середине XIX века еще полностью действуют законы эпического творчества, законы „сплошного мышления“ и что одинаковые сюжеты возникают в результате самозарождения. Кроме того, мы должны были бы признать, что сказители середины XIX века не только способны сознательно сопоставлять политическое настоящее с историческим прошлым, но и заново создавать исторические былины со сложным политическим подтекстом. Очевидно, мы должны допустить, что преобразования в былинном эпосе в середине XIX века явились результатом сознательного творчества… Следовательно, в обстановке предреформенного брожения качественно менялись исторические понятия народа, который начинал по-иному смотреть на свое далекое прошлое? Кажется, ни один историк не решался на такие ответственные предположения! Если поверить Т. М. Акимовой, то получается, что сказители 50–60-х годов совершили примерно ту же художественную работу, какую за 25–30 лет до них произвел Пушкин, создав „Бориса Годунова“». Сказители на это «были просто неспособны. Они могли включать в былины, которые исполняли, отдельные детали, близкие им, в том числе и детали социальные, но не больше. Иначе — что же помешало им развернуть целую эпическую картину предреформенной действительности, пусть даже в формах традиционных?». {459}

И все-таки проблема остается. Что мешает отнести возникновение сюжета о столкновении Ильи Муромца с Владимиром-князем не к XVII, а, скажем, к XVIII веку? {460} Или ко времени, когда уже произошло превращение богатыря Ильи в крестьянского сына из села Карачарова? Или связать нарастающие антикняжеские настроения в былинах с XVI веком? Тогда, кстати, и открываются кабаки. Почему эпизод бунта Ильи против Владимира обязательно увязывать с деятельностью Илейки Муромца в начале XVII века?

Былинного Илью Муромца и самозванца Илейку Муромца можно назвать фигурами разнонаправленными. Если один весь нацелен на защиту Русской земли, ее сохранение (даже и в былине о бунте), не требует лично для себя никаких материальных благ, то второй, озлобленный и властолюбивый, — заряжен энергией разрушения. В этой связи нельзя не вспомнить и знаменитую былину (вернее, своего рода былинную пародию) на сюжет об освобождении Киева от татарского нашествия, в которой главную роль играет не Илья Муромец, а некий Василий Игнатьевич, проще говоря, Васька Пьяница. Он, как мы видели во второй главе, в роли героя из народа встречается в былинах о столкновении старого казака с царем Калином.

Итак, Киев вновь осажден несметными ордами татар, возглавляет их царь Скурла, со своим «сватушком Куршаком» и «зетелком Миршаком». Поражающий своей огромностью татарский посол отвозит в «Киев великий» ярлыки с угрозами:

Владимир совершенно раздавлен, растерян и спрашивает у княгини «мать Опраксеи» (ей князь делает комплименты, называя «бабой вострой, да всё догадливой») совета: как быть? Кого послать поединщиком к татарам? Опраксея не обманывает ожидания мужа. Она советует ему сходить в «царев кабак» и поискать, «нет ли там какого руського богатыря». Где же его и искать-то, как не в кабаке?! {461} Владимир самолично обегает «царевы кабаки» и «кружала восударевы», нарывается на грубость завсегдатаев, но находит того, кого ищет — Васеньку Игнатьевича: