Владислав Эллис - Избранное

Он как дож при лунном свете,
В рамках признанных приличий.
У него жена и дети
Ждут удачливой добычи.

Нет у быка боевого задора,
Зверь окружен похоронным конвоем.
В Мексике бык называется — торо,
А матадор, по ошибке, героем.

В ярком параде ни славы, ни толку,
Тешатся люди забавою дикой.
Жгучею болью вонзаются в холку,
С пестрыми лентами, пика за пикой.

Кровь человеческой мерою мерьте,
Жути не скроете тысячью граций;
Торо поваленный просит о смерти,
А матадор за убийство — оваций.

В море людском взрыв пещерного гула,
В диком экстазе приличье забыто.
Только в спокойном приличьи два мула,
Тело быка волокли деловито.

Там в вере упрямы,
Изящны в осанке.
Там буднями в храме
Испанцы, испанки.

Распятие в нише
И свежие маки.
Прохладою дышет
Алтарь в полумраке.

Для сердца подарки,
Рассветные росы;
Днем будничным, жарким
В церквях Сарагоссы.

Задвигались складки
По черному платью,
При свете лампадки,
Движенье к распятью.

Устои гранитны,
Церковного свода.
Насущность молитвы —
Обычай народа.

Так будет и было, —
Решает все битвы;
Главнейшая сила —
Упрямость молитвы.

За спиной сандалии,
Босиком идут.
Девочкам в Италии
Снится Голливуд.

По тропинке с ношею
Движутся цветы.
Путь с мечтой, хорошею
Только для мечты.

Грусть мечтою плавится,
С ней любовь нежней…
От мечты красавицы
Расцветут пышней.

Юность вечно модная,
Детства ярок день,
Звездочки природные,
Горных деревень.

Пусть не платит ранами
Жизненная плеть.
Звездами экранными
В баре не сгореть.

Чтобы им не кланяться
Век перед толпой;
Пусть мечта останется
Вечною мечтой!!!

В Перинеях июля жара,
Гонит стадо все выше и выше.
Ранней тенью закрыла гора,
Плоским камнем, покрытые крыши.

По уступам базальтовых гряд
Зелень тянется к снежной верхушке.
Боевая игривость козлят
Не дает размечтаться пастушке.

Мир иной, и девчонка не та,
Не к лицу ей плачевные роли.
У нее о грядущем мечта,
Без проклятий сегодняшней доле.

Я бы с радостью снова прошел
По тропинкам спокойного края.
На скале, без движенья, козел
Дон-Кихотом стоял, засыпая.

А в душе нерешенный вопрос:
Не унять беспокойного зуда,
Как мне снова на общество коз
Променять кутерьму Голливуда?

Мне больше всех земных утех
Бальзам, от боли и урона,
С мячом законченный пробег,
Ковром зеленым стадиона.

В кругу несчастий и удачь,
Вперед толкающие бури.
Там у ворот, в борьбе за мяч,
Большая жизнь в миниатюре.

Ребят здоровая гурьба,
И мышцы в бронзовом порядке.
На поле честная борьба,
Без политической подкладки.

Она ушла, ее любил,
Страданья временно забыты.
Чудесно гореч растворил,
Забитый мяч, и плач защиты.

Был в комсомоле, — я не вру.
Обрел в борьбе мечту желаний;
За результатную игру,
Освобожденье от собраний!

Но как бы не был зло-упрям,
Огонь горячего подростка.
Была бушующим страстям
Границей, белая полоска!

Не исторический Мадрид,
И не бесцветная Калуга;
Любой найдет в Одессе друга,
Она сегодняшним бодрит.

Там всех народностей процент,
А всех процентов больше сотни.
Свое под каждой подворотней,
Во всем особенный акцент.

Несут, не зная, красоту,
С Востока, Запада и Юга,
И часто северная вьюга,
В одесском нежится порту.

Всему живительная смесь,
Всегда незлобная улыбка,
Там исчезает очень шибко,
Приезжих, северная спесь.

Бушует ищущая рать,
Не потому, что край южнее;
Любой грамматики важнее,
Ее «особенная стать».

Живую прелесть не унесть,
Во всем, веками многолика;
Там даже в слове Бени Крика,
Мысль древнегреческая есть.

В Одессу пришел с опозданьем.
Содрали, как перья на курице,
Стиляги ненужным стараньем,
Красу Дерибасовской улицы.

Но мне рассказал посторонний,
За кофе и порцию пончика,
Барышник в кафе Фанкони,
О подвигах Миши Япончика.

Одесская быль многолика,
Веками она не раструсится.
Изящного Беню Крика
Тошнила махновцев безвкусица.

Там сливы срывая с ветвей,
Чужого и чахлого садика,
Я раньше еврейских детей
Увидел живого Цадика.

Он умно глазами измерил,
Ругать не набросился рьяно,
Но Ицеку я не поверил,
Что Цадек умней капитана.

Мне Богом был каждый моряк,
Не ангельски чистым, но смелым,
Ему Воронцовский маяк
Указывал путь в Дарданеллы!

Бывший пленный, с нынешним комфортом
Вновь заплыл в исхоженные дали.
Вот и дом, в году сорок четвертом,
Здесь у немки, колбасу украли.

Через двадцать лет, пришел с подарком;
Плед нью-йоркский, шерсть горит узором.
Где же та, крикливая баварка,
С вилами бежавшая за вором?

Вот она, добротно пополнела,
На поклон ответила несмело.
У нее глаза совсем не вражьи;
Позабыла даже о пропаже,
Пригласила вежливо к обеду.

И в уме, цену прикинув пледу,
Все старалась дать деньгами сдачу,
Но потом условились иначе;

Если вновь беглец славянской расы,
Обойдет граничную заставу,
И в кладовке пропадут колбасы; —
Обещала не сердиться, Фрау!!

На кволой кочке хижина,
Вокруг вода и рис.
Там женщина унижена,
Забывшая каприз.

Она совсем беспесенно,
На кочку из болот,
Взамен дождем унесенной,
Пуды земли несет.

Колеблется коромысло
Под тяжестью корзин.
Не веет дерзким помыслом
Из рисовых низин.

Она совсем не строгая.
Под тяжестью войны,
Рис варит, босоногая,
Для каждой стороны.

Она для всех пригожая,
Смиренная в борьбе;
Любая Власть, прохожая,
Зовет ее к себе.

Всем временам волнующим,
Всегда прием готов;
Молящимся, воюющим,
Улыбка, рис и кров.

Там, в простыне оранжевой,
Упитанный монах,
Просил: «Сгори-ка заживо,
Моим врагам на страх».