Бранимир Чосич - Скошенное поле

— Услыши мя, господи…

Балканский банк начал производить все возможные в то время операции. Получал с торгов подряды и передавал их с накидкой другим, потому что сам вообще не мог заниматься такими делами, как асфальтирование улиц, экспорт свиней, монтаж мостов, полученных в счет репараций, прокладка дорог. У нового адвоката повсюду были таинственные связи. Невыгодные сделки объявлялись недействительными, условия менялись в самую последнюю минуту, споры с государством улаживались как по волшебству. Между тем из-за поспешности, с которой совершались все эти дела, они не всегда были так чисты как полагалось, и вскоре в деловых кругах стали распространяться сначала неблагоприятные слухи, потом обвинения, и, наконец, на поверхность всплыла крупная афера с углем. А дело было прекрасное: государство получало в виде репараций уголь в каких-то иностранных шахтах с условием ежедневно добывать и перевозить его в определенном количестве. Государству не удавалось выполнять это условие, в результате чего подвижному составу не хватало топлива, транспорт хромал, а государство теряло и на угле и на транспорте. Тут-то и выплыло патриотическое общество во главе с Балканским банком и предложило взять на себя неудавшееся государству дело. Правда, ни у банка, ни у образовавшегося консорциума не имелось собственных барж для перевозки угля по Дунаю, но это была мелочь: государство дало свои баржи — уголь-то ведь был для него! Таким образом, и государство могло быть довольно, покупая свой собственный уголь, и Балканский банк мог получить деньги, продавая то, что ему не принадлежало. Шуневич ловко выискивал статьи закона, диктовал заявления, доказывал, что уголь на самом деле не был продан и что сумма, которую государство платило обществу за тонну на пристани в Белграде, не была продажной ценой, а только вознаграждением за добычу и перевозку угля; что общество, вместе с Балканским банком, зарабатывая всего несколько процентов, делало это из простого чувства патриотизма, так как хотело помочь скорейшему восстановлению транспорта, возрождению страны и т. д. и т. п. Но все было напрасно, волнение было настолько велико, что дело дошло до скупщины. Деспотович, поняв, что прения принимают плохой для него оборот, встал и коротко объявил:

— Упоминать мою фамилию в связи с этой недостойной спекуляцией глупо.

А когда депутаты народной партии {29} 29 Народная партия. — Прообразом народной партии послужила Чосичу Сербская радикальная партия, организованная в 1881 г. В первый период своей деятельности это была мелкобуржуазная партия. Выдвигала буржуазно-демократические требования, выступала за государственную независимость, освобождение и объединение сербов, а также за восстановление дружественных отношений с Россией. Однако с развитием революционного движения в Сербии партия радикалов постепенно отказалась от буржуазно-демократических принципов и превратилась в руководящий авангард великодержавной сербской буржуазии и чиновничества. стали кричать: «Как же относительно секвестра?!» — он прибавил:

— Господа депутаты желают расследования? Извольте! Я лично не только хочу, но и требую расследования.

Комиссия по расследованию, понятно, не установила, кто именно из властей ответственен за подписание договора, зато соответствующее министерство аннулировало его и лишило Балканский банк права на государственные поставки в течение года.

Что оставалось делать? Майсторович прежде всего перевел фабрику на имя жены и детей, а потом в один прекрасный день председатель правления банка доктор Драгич Распопович объявил, что банк ищет соглашения с кредиторами. Письмо, адресованное Коммерческому суду, было своего рода шедевром: строго деловое, изобилующее цифрами, оно в самых корректных выражениях доказывало, что банк — предприятие, крепко стоящее на ногах, а попало оно в безвыходное положение исключительно вследствие того, что государство аннулировало договор о поставке угля.

«Таким образом, отечественное предприятие, основанное на отечественном капитале, принуждено в это трудное время всеобщего обновления страны полностью прекратить операции и свою полезную деятельность».

Разочарованный Майсторович продолжал работать и спекулировать на свой страх и риск. Покупал предметы санитарии, военную амуницию — и на этом то терял, то зарабатывал. Одно он терял неустанно — это свое хладнокровие. Он стал нервным и рассеянным, страдал бессонницей. И все больше и больше впутывался в сомнительные дела. На висках засеребрилась седина. Связь с Мариной стала его тяготить, и он избегал оставаться с ней наедине. Он сделался раздражительным, желчным и более обычного молчаливым. По временам он терял всякую энергию и часами беспомощно бродил по фабрике, дотрагивался до бездействующих машин, спускался в подвальные коридоры, заходил на склады, в помещение, где хранилось сырье, зажигал лампочки, поворачивал колеса, с которых были сняты приводные ремни. И в эти мрачные минуты ему становилось ясно, что все, что он делает, — сплошное безумие, так как он, вынь да положь, хочет за год или два сколотить такой же капитал, какой вложен в машины и здания и который стоил ему не год и не два, а пятнадцати лет упорного труда. И после таких горьких размышлений, усталый и пропыленный, он выходил из пустых и темных фабричных помещений, запирался у себя в кабинете и принимался бог весть в который раз вычислять, сколько у него наличных денег и сколько еще требуется. Подолгу совещался с техническим директором, просматривал в коммерческом отделе заказы, индекс цен и книгу с записью должников. Ничтожной мелочи — открытия или приобретения магазина, незначительного увеличения заказов — уже было достаточно, чтобы воскресить в нем веру в конечный успех.

Однако такие минуты выпадали тем реже, чем чаще мелькали новые сроки векселей, поступавших с головокружительной быстротой. Он вертелся в каком-то вихре краткосрочных займов, погашений, конверсий, переговоров и гербовых марок!

Вначале все это было едва заметно — один закрывшийся магазин, одна потерянная поставка, перехваченная более выгодным предложением. Потом появились два небольших местных предприятия, изготовлявшие обувь ручным способом. Цены на нее были значительно ниже прежних и одинаковые на обоих предприятиях. Затем эти единые сниженные расценки стали постепенно захватывать и крупных производителей: на рынке неожиданно появилось огромное количество иностранной обуви — лучшего качества, но продававшейся по той же цене. Кто же сбивал цены? Этого нельзя было с точностью установить. Очевидно, какой-то сильный конкурент наводнял рынок своим товаром, продавая его себе в убыток. Но по какой причине? И с какой целью? И против кого была направлена эта борьба? Майсторовича обуял смертельный страх. Снизить цены на свою обувь он не мог. Он и так терпел убыток ради того, чтобы как-нибудь держаться хотя бы на самом низком уровне производства. Он, конечно, мог бы снизить цены, и даже намного по сравнению с этими новыми ценами, если бы работал на полную мощность, выпуская до трех тысяч пар обуви, если бы жалованье директорам и инженерам, расходы на электричество, администрацию и рекламу он делил на три тысячи, а не на пятьсот; если бы… И вдруг он вспомнил — Шуневич! Вот оно что! Однажды, еще во времена Балканского банка, к нему пришел Шуневич и без всяких предисловий сказал: