Мо Янь - Лягушки

Перед глазами снова возник образ Ван Дань: семьдесят сантиметров росточком, с огромным выпирающим животом, задрав точеную головку, перебирая тоненькими ножками, с большим узлом на плече, она торопливо идет по глухой, полной преград дороге, то переходит на бег, то оглядывается, спотыкается и падает, снова встает и опять бежит… Или, сидя в большом деревянном корыте, в каком крестьяне размешивают соевую пасту, и тяжело дыша, гребет по бурным волнам реки…

На третий день после похорон матушки в традиционный день посещения могилы пришли родственники и друзья. Я сжег перед могилой бумажных лошадей и человечков, а также склеенный из бумаги телевизор. В десяти метрах от матушки находилась могила Ван Жэньмэй. Она уже поросла ярко-зеленой травкой. Согласно указаниям старших в роду, я с рисом в левой горсти и просом в правой стал обходить кругами матушкину могилу: три круга против и три по часовой стрелке, при этом рассыпая понемногу на могилу рис и просо и про себя приговаривая: «Новый рис и просо по земли, блаженства покойной ниспошли». Дочка топала за мной следом, тоже бросая зернышки маленькими ручонками.

Пришла вечно занятая тетушка, за ней Львенок с аптечкой через плечо. Тетушка еще немного прихрамывала. Я не виделся с ней несколько месяцев, и она вроде бы постарела. Она встала перед могилой матушки на колени и разрыдалась. Я никогда не видел ее плачущей, и это было довольно сильным потрясением. Львенок почтительно стояла в сторонке с глазами, полными слез. К тетушке подошли две женщины, стали утешать ее, тянуть за руки, пытаясь поднять, но как только они отпускали руки, она тут же вновь бухалась на колени и рыдала еще горше. Те женщины, что уже перестали плакать, заразившись от нее, тоже опустились на колени к могиле с громкими причитаниями.

Я нагнулся к тетушке, чтобы поднять ее, но Львенок шепнула со стороны:

– Пусть выплачется, слишком долго она сдерживалась.

Я взглянул на Львенка, и от заботливого выражения на ее лице в душе поднялось какое-то теплое чувство.

Наплакавшись, тетушка поднялась сама, вытерла слезы и сказала мне:

– Сяо Пао, мне председатель Ян звонила, говорит, ты демобилизоваться хочешь.

– Да, – подтвердил я, – уже соответствующий рапорт подал.

– Председатель Ян велела уговорить тебя этого не делать. Она уже договорилась с вашим командованием, чтобы тебя перевели на работу по планированию рождаемости, будешь у нее в подчинении, получишь досрочное повышение по службе, чтобы выполнять обязанности ее заместителя. Она очень ценит тебя.

– Это уже не имеет смысла, я уж лучше буду навоз копать, чем заниматься планированием рождаемости.

– А вот здесь ты не прав, – сказала тетушка. – Планирование рождаемости – дело партии, это очень важная работа.

– Позвоните председателю Ян и скажите, что я благодарен ей за заботу, но я лучше вернусь домой. Дома остались старые да малые, как они жить будут?

– Ты уж так наотрез не отказывайся, подумай хорошенько. Если есть возможность не уходить из армии, лучше не уходить. На местах работать непросто. Посмотри на Ян Синь, посмотри на меня, обе занимаемся планированием рождаемости, только она тонкокожая, и досуг есть, и всего в достатке, а я? Кручусь, верчусь, то кровь прольешь, то слезы, куда это годится?

Признаться, я за деньги и положение. На словах собирался демобилизоваться, но стоило услышать о возможном досрочном повышении в звании, узнать, что председатель Ян ценит меня, как в душе начал колебаться. Когда, вернувшись домой, заговорил об этом с отцом, оказалось, он тоже против демобилизации. Было время, сказал он, когда твой дед сделал добро командующему Яну, ногу ему спас да еще жену от болезни вылечил. Теперь, когда он такой большой начальник, разве плохо для твоей карьеры завязать с ним связи? На словах я возражал отцу, а на самом деле тоже так думал. Я человек маленький, из простого народа, и мне можно простить мысли об опоре на сильных мира сего. Так что когда тетушка снова пришла переговорить со мной, моя позиция изменилась. И поэтому, когда она предложила мне взять в жены Львенка, я хоть по-прежнему и приводил тот факт, что Ван Гань любит ее больше десяти лет, мои доводы против уже начинали рассыпаться.

– У меня детей нет, – говорила тетушка, – и в душе я давно уже почитаю Львенка за родную дочь. Человек она порядочный, добросердечный, предана мне, как я могу отдать ее за Ван Ганя?

– Тетушка, вы наверняка знаете, что с 1970 года, когда Ван Гань написал Львенку первое любовное письмо, до сегодняшнего дня прошло ровно двадцать лет. За эти годы он написал более пятисот писем, он мне сам говорил. Кроме того, чтобы выказать любовь к ней, он не остановился перед тем, чтобы выдать собственную сестру. Он, конечно, выдал и Юань Сая, и Ван Жэньмэй, но если бы не он, откуда вы узнали бы, что Юань Сай незаконно снимает кольца, как бы вам стало известно, что Ван Жэньмэй и Ван Дань планируют незаконную беременность?

– По правде сказать, ни одного из этих слащавых и тошнотворных писем Львенок не читала, они до нее не доходили – я договорилась с начальником почты Ма, и все письма этого человека переправляли прямиком ко мне.

– Но ведь он оказал вам услугу в вашей работе, и стерилизация началась с его отца, и он вам помог, поступился личными отношениями ради великой цели, даже родную сестренку и то изобличил.

– За такого человека тем более не выходят замуж! – рассердилась тетушка. – Сам посуди, может ли женщина опереться на того, кто доносит на друга, доносит на сестру?

– Но ведь он в конце концов вам помог!

– Это вещи разные! – с глубоким чувством сказала тетушка. – Запомни, Сяо Пао, человек может стать кем угодно, но нельзя становиться предателем, сколько бы ни приводилось высоких доводов и причин, нельзя становиться предателем. С древних времен и до наших дней, в Китае и других странах, предатели хорошо не кончали. В том числе и Ван Сяоти, он хоть и получил пять тысяч лянов золотом, я готова поспорить, что в конце концов своей смертью он не умрет. Сегодня ты за пять тысяч лянов переметнешься на сторону гоминьдана, завтра какая-нибудь партия предложит тебе десять тысяч лянов – и ты, что ли, снова станешь предателем? Так что, сколько еще тайных сведений Ван Гань нам ни предоставит, в душе я буду презирать его еще больше, для меня он уже кучка вонючего собачьего дерьма.

– Но, тетушка, а если бы ты не задерживала его письма? Разве не может быть, что они тронули бы Львенка, может, даже она давно бы уже вышла за него?

– Нет, это решительно невозможно. Львенок – человек высоких устремлений. За эти годы ею очаровался далеко не один Ван Гань, были и другие, по меньшей мере дюжина, и ответственные работники, и рабочие, но Львенку ни один не глянулся.