Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

— Ох, уж эти мне современные женщины! Ты ей слово, она тебе — десять! Что печёшься о его душе — ладно, прощаю. Хотя, конечно, — дело не твоего ума. И вообще — не нашего. Господь ведает. И твоего Льва — а у него, знаешь ли, есть грехи потяжелей ведовства — своей милостью не оставит. Вразумит и направит на верный путь. Верю — что так. И ты тоже — верь. И молись. А более — повторяю — дело не твоего ума. Учти, Мария.

— Так ведь, отец Никодим, вы же знаете — каждый день молюсь за него беспутного…

— Мария, не перебивай! Знаю, что молишься — могла бы не хвастаться лишний раз. Соблазны, видите ли, одолели… ещё бы! Нет, те любострастные картины, которые так тебя испугали во сне — вздор. При твоём-то образе жизни… вот что, голубушка, скажи-ка мне лучше… нет! Погоди минутку. Исповедаться ты, считай, исповедалась, у меня есть ещё полчаса свободного времени — давай-ка выйдем из храма. Поговорить с тобой, чувствую, я должен не только как батюшка — отец Никодим… То, что ты забыла во сне не только слова молитвы, но даже и имя Спасителя — это, знаешь ли, настораживает… Очень нехороший симптом — свидетельствует о глубокой внутренней блокировке… Прости, Мария Сергеевна — это я по своей старой профессии…

До восьмидесятого года, до самоубийства своей восемнадцатилетней дочери, отец Никодим был блестящим врачом-психиатром — авторитетным, уважаемым коллегами и ценимым начальством. Увы, всё враз оборвалось. Узнав, что его обожаемая Ириночка намеренно вколола себе смертельную дозу морфия, Никодим Афанасьевич впал в такую жесточайшую депрессию, что на месяц был вынужден сделаться пациентом одной из палат в привилегированном отделении коллеги-приятеля Ильи Шершеневича.

Кое-как выкарабкавшись, Никодим Афанасьевич не смел и подумать о том, чтобы вернуться на прежнее место работы. Более того: звание врача-психиатра стало ему казаться едва ли не издевательской насмешкой — как же, (исцеляющий души!) собственного ребёнка проворонил, как безнадёжный двоечник! И после такого катастрофического провала — быть врачом-психиатром?! Нет, нет и нет! Прежде, чем печься о чужих душах — позаботься о собственной, слепец несчастный!

Душевные метания разочаровавшегося в своей профессии психиатра длились почти два года, Никодим Афанасьевич несколько раз сменил род занятий (от дворника — до преподавателя химии и биологии в школе), перечитал всю доступную ему религиозно-философскую литературу и, наконец, по совету одного юного спивающегося поэта, познакомился с отцом Александром Менем. Однако, быв очарован этим светоозарённым пастырем и выдающимся богословом, всё-таки не нашёл с ним общего языка — природные жизнелюбие, мягкость и веротерпимость отца Александра в то время никак не соответствовали душевному настрою Никодима Афанасьевича.

А вот в желании стать священником это знакомство сыграло очень значительную, возможно, решающую роль. Разумеется — не таким, как отец Александр: нет, из всего узнанного и прочитанного за два года ближе всего Никодиму Афанасьевичу оказались «Откровения» Иоанна Богослова и сумрачный лик Константина Леонтьева — дипломата, «литератора-мракобеса», монаха.

(Сочинения Отцов Церкви в ту пору были недоступны для Никодима Афанасьевича, не то, помимо «Апокалипсиса» и Константина Леонтьева, он бы нашёл предостаточно кумиров.)

Пройдя соответствующее обучение под руководством ревнителя Святоотеческого Православия отца Питирима, в 1984 году Извеков принял сан и получил приход в подмосковной деревне Квасово — с маленькой, построенной в конце прошлого века и пережившей все гонения века двадцатого, церковкой Великомученицы Варвары. И скоро — сочетанием «разбойничьего» (быстрого, из-под бровей) взгляда с несомненным умом — воинствующий грехоненавистник снискал широкую известность в определённых кругах и был переведён в Москву: в конце горбачёвской «перестройки», накануне ельцинской «революции». И эти же особенности отца Никодима — непреклонность, строгость, нетерпимость к греху — которые были по достоинству оценены церковным начальством, снискали ему не просто популярность, а большую любовь у многих прихожан. Что, следует заметить, ему поначалу вскружило голову. И более: на какое-то время бывшему психиатру представилось, что вместо утраченной дочери по плоти он обрёл дочерей по духу — знакомство Марии Сергеевны с отцом Никодимом попало как раз на этот (самый безоблачный) период его священнического служения.

К сожалению, ни провидческой кротости Франциска Ассизского, ни ослепляющего фанатизма Савонаролы у отца Никодима не было — время, образование, профессия, склад ума никак не способствовали подобным качествам — и когда боль от утраты дочери начала постепенно стихать, в мысли священника стало закрадываться некоторое сомнение: а вдруг да отец Александр Мень в чём-то (и многом!) прав? Вдруг да его религиозный либерализм больше соответствует духу нашего времени, чем ригоризм Константина Леонтьева или его (Извекова) наставника отца Питирима?

А, как известно, стоит лишь однажды завестись сомнениям… нет, веры отца Никодима — в её основе — эти сомнения не пошатнули, но в подробностях, но в деталях… В частности, однажды осенью девяносто шестого года на занятиях организованного им кружка по изучению Священного Писания отец Никодим вдруг увидел своих духовных дочерей не благостным взором пастыря, а проницательным взглядом врача-психиатра — и крайне смутился. До того смутился, что немедленно отправился в Сергиев посад, где под руководством своего наставника и духовника отца Питирима провёл две недели в строгом посте и молитвах, освобождаясь от бесовского наваждения. Кажется — помогло, но… считать все душевные заболевания проявлением одержимости — как таковыми их начал считать Извеков с момента своего обращения — с этой поры отец Никодим уже не мог. Иными словами, с этой поры в нём больше не засыпал врач-психиатр. Хотя — после двух недель в Троице-Сергиевой лавре — пробудившийся доктор почти перестал мешать священническому служению отца Никодима. Вот именно — почти…

…на том достопамятном собрании предположив у Марии Сергеевны тяжёлый параноидальный невроз, отец Никодим не без некоторой тревоги вот уже без малого два года наблюдал эту женщину: нет ли, не дай Бог, у неё тенденции к развитию параноидальной формы шизофрении? Само собой, как священник, отец Никодим горячо молился, чтобы женщину миновала сия чаша, но ведь неисповедимы пути Господни… И посему, выделив из круто замешанного на эротике сна Марии Сергеевны моменты блокировки на уровне «бессознательного», отец Никодим счёл это весьма тревожным знаком и почувствовал желание поговорить с женщиной как врач-психиатр — конечно, насколько это ему удастся. И — главное! — насколько такой разговор может пойти на пользу душевному здоровью Марии Сергеевны. Причём, душевному здоровью — во всех смыслах: и в узко психиатрическом — дабы у женщины не утратилась связь с реальностью — и в самом широком: когда душевное здоровье рассматривается как предпосылка к Спасению. А если учесть, что эти два взгляда во многом противоречат друг другу (ведь Спасение — это как раз и есть отрыв от земной реальности и обретение новой, высшей!), задачу, вдруг вставшую перед отцом Никодимом, следует признать очень нелёгкой.