Рудольф Слобода - Разум

— Ты старый? — спросила она.

Я почувствовал, что вопрос задан с целью устранения моих препятствий. Значит, она действительно меня любила и хотела, чтобы мы не ограничивались только речами. Последним препятствием она, вероятно, считала мои угрызения совести по отношению к дочери. Я схватил ее за руку и сказал: если она так смела, то пусть поцелует меня при всем честном народе, здесь, на скамейке, где мы сидим. Она улыбнулась, заглянула мне в глаза, промолчала. Неизвестно, собиралась ли она принять мой вызов, во всяком случае — сдержалась. Я наклонился к ней, поцеловал и сказал:

— Это вместо того поцелуя, о котором мы забыли, когда переходили на «ты».

— Хорошо, — сказала она.

Я видел, что она грустна. Пожалуй, не надо было вспоминать о том поцелуе, походившем, скорей, на какую-то милость.

Так прошел последний день моего пребывания на водах. Она сидела со мной на станции — мы уже не говорили о любви. Это было расставание — расставание, после которого мы, верно, уже никогда не увидимся. Подошел поезд, я забросил в него свой чемодан. Потом, склонившись к приятельнице, погладил ее по щеке и поднялся в вагон. У нее полились слезы, она закуталась в кофту и пошла со станции — зашагала в том направлении, в каком минутой позже отправился поезд. Напоследок я еще кивнул ей из окна. Уселся, гневаясь на самого себя. Потом гнев перешел в печаль. Что, собственно, она во мне увидела? Возможно ли, чтобы я действительно произвел на нее впечатление, или это от скуки? Если она и вправду влюбилась в меня, то я вел себя грубо. Но если это лишь минутное увлечение, то слава богу, что между нами ничего не было.

Поезд часто останавливался, на каждой станции что-то разгружали и загружали. Так мне удалось разглядеть этот прекрасный край в самый полдень. Чистые деревушки, сады, спортивные площадки, где тренировались местные рокеры, дворики с тысячами мелочей, что весьма пригодились бы в моем хозяйстве, огородные чучела, канавы, зайцы и косули в рощах, деревенские лавки, перед которыми стояли коляски, блестящие шары на мачтах, современные звонницы — водонапорные башни в сельских кооперативах и государственных усадьбах.

И пространственно, и духовно я был на нейтральной территории, никому не ведомый и совершенно свободный, и в голове у меня клубились воспоминания о прочитанных книгах.

В поезде из Уезда до Весели над Моравой ехали учащиеся какого-то техникума: они зубрили химические формулы на своем особом наречии, в котором частица возвратного глагола звучит как в словацком «са», а не «се», как в чешском.

В Весели я обнаружил, что поезд до Кутов идет только через час. Зашел в привокзальный ресторан, считающийся самым большим в республике, если не во всей Европе. Огромное окно, высотой метров в двадцать, было полуоткрыто — спасаясь от сквозняка, я уселся в угол. На стол положил кусок хлеба с ветчиной. Пришла официантка и салфеткой смахнула пыль со стола, а заодно и с моей еды — но мне и на ум не пришло рассердиться. Она принесла ярошовское пиво. У другого стола сидели двое стариков и ворчали на нынешний мир. А больше в этом огромном зале никого не было.

Старики ругали ислам и людей, которым нужна нефть — тем самым они, мол, обостряют кризис на Ближнем Востоке. Старики расхваливали велосипедный спорт и старые времена, когда мимо этой станции сновали паровики. Как я понял, даже современные велосипеды были им не по нраву. Дизель-поезда они считали просто вселенским бедствием.

Выпив пива, я вышел на перрон. Один железнодорожник сказал мне, что в Куты отправляется вон тот «пострел». Слово это меня растрогало — его и отец употреблял. При слове «пострел» передо мной всегда встает образ мальчишки, который целыми днями носится, а вечером, вспотевший и замызганный, засыпает прямо над тазом с водой — родители так и относят его в постель неумытого и полураздетого.

Поезд до Кутов гордо стоял перед, зданием транспортной конторы. Как раз объявили посадку. В вагон вошли двое железнодорожников и две железнодорожницы с юной девушкой, которая училась на проводницу. На руке у нее была красная повязка, но слегка потрепанная, чтобы не казалось, что ее владелица отличается превеликим усердием. Разумеется, эта мощная девица жевала жвачку, и брюки на ней едва не лопались.

Они удобно разместились на двух служебных сиденьях — поезд состоял из одного вагона, что вполне оправдывало слово «пострел».

Наставница девушки говорила на литературном чешском, из-под служебной фуражки виднелась модная прическа. В общем, она была бы красива, если бы не дурная привычка (а возможно, только сегодня на нее смешинка напала) непрерывно смеяться. Один из железнодорожников уселся у пульта управления и включил мотор. Обстановка была точно из фильма Ганака [10] Ганак Душан (род. в 1938 г.) — известный словацкий кинорежиссер и сценарист, отснявший многие документальные и игровые фильмы. «Я люблю, ты любишь» — фильм с элементами абсурда. «Я люблю, ты любишь». Потом в поезд сели загоряне и мораване [11] Загоряне — жители Загорья, края, расположенного в Загорской низменности (на запад от Братиславы); мораване — жители Моравии, края, лежащего между чешскими и словацкими землями. . Одна девушка спросила у железнодорожницы, как лучше доехать до Годовина. Все железнодорожники в один голос объяснили ей, а наставница с модной прической, посмотрев расписание, подтвердила сказанное. Потом села тетка в национальном костюме с дочкой и внучкой, были они из Скалицы [12] Древний центр Загорья. . Молодая мамочка с короткими каштановыми волосами выглядывала из окна и говорила:

— Дак я ж ему толковала. А он штой-то нейдет.

Но следом лицо ее прояснилось. Железнодорожник тащил ее корзину к поезду. Отдал ей бумаги и объявил отправление. Хотя это и не входило в его обязанности. Внучка начала играть с кончиком моего пальто. Мамочка сказала ей по-скалицки:

— Нехай дядю!

Но девочка и не подумала отказываться от своей игрушки. Она уставилась на меня — я опустил глаза, а то ведь еще взбредет бабке в голову, что я могу сглазить девочку. Я мягко дернул пальто, и девочка засмеялась. Подождала, пока пальто опять дернется. Я повторил движение, но молодая скаличанка, чтобы не выглядеть назойливой, пересадила ребенка на другую сторону. Поднялся крик. Железнодорожница сказала с юмором, хотя и без улыбки:

— Придется принять меры!

Ее ученица перестала жевать и заявила, по-видимому, согласно установкам школы или курсов:

— Снимем их с поезда!

В конце концов девочка снова дотянулась до моего пальто и дернула пуговицу. Тут бабушка вытащила из сумки погремушку и попробовала отвлечь ребенка.

Один пассажир спросил железнодорожницу, не из Кыйова [13] Город в Южной Моравии. ли она случайно. Железнодорожница долго раздумывала, нет ли в этом вопросе какой подковырки — нос у этого человека был подозрительно красный, а потом сказала: