Даниэль Шпек - Bella Германия

И пока Винченцо после школы бесцельно бродил по окрестным кварталам, в голове его матери созревал план, на этот раз вполне определенный. Можно сказать, Джульетте выпал шанс, которым она не могла не воспользоваться.

Бывшая слесарная мастерская напротив рынка, которой со временем суждено было стать лучшим магазином деликатесов в городе, представляла собой донельзя захламленный сарай. Джульетта обнаружила ее случайно в лабиринтах замусоренного торгового квартала. В окнах, лишь наполовину прикрытых ржавыми рольставнями, были выбиты стекла, стены заросли плесенью, из труб сочилась ржавая вода, и все вокруг кишело мокрицами. Никакая сила не заставила бы Джованни переступить порог подобного помещения.

Но Джульетта сразу разглядела главное. Она вообще обладала даром прозревать в настоящем будущее. От соседей она узнала, что владелец помещения умер, и в конце концов вышла на его наследницу, некую Эрну Баумгартнер. Вдова жила отшельницей по соседству и не имела намерения сдавать мастерскую мужа в аренду. Ведь Херберт пропадал там сутками напролет – Господь да помилует его душу, – и она охотно продала бы лавочку, но это ведь память о муже. Если бы еще Господь послал им с Хербертом детей…

Джульетта слушала, не перебивая. Она пила с вдовой кофе – точнее, ту водянистую дрянь, которую в Германии выдают за кофе, – и ее терпение сотворило чудо. Возможно, она была первым человеком, кто проявил сочувствие к этой сухонькой мюнхенской старушке, жившей затворницей после смерти мужа. Или же Джульетта так хорошо ее поняла, потому что сама долгое время жила затворницей. Так или иначе, фрау Баумгартнер, – неспроста называемая в квартале не иначе как Баумгарпия, – подписала договор об аренде с незнакомым итальянцем с Центрального рынка. Правда, всего на год – кто знает, что взбредет в голову этим иностранцам? Сегодня они платят, завтра нет, а потом и вовсе могут исчезнуть.

Джульетта стерла в кровь колени и пальцы. Но ей казалось, она способна сдвинуть, вручную выкорчевать вековые деревья. Словно сила, накопленная за годы вынужденного бездействия, отчаянно рвалась наружу. Розария только диву давалась, глядя на золовку, и скребла и драила вместе с ней, как будто и не была на шестом месяце. Джованни, который с половины пятого утра и до половины третьего работал на рынке, а потом допоздна возился в будущей лавке, куда больше волновало состояние сестры, нежели беременной жены.

Никто не слышал от Джульетты и слова жалобы. В отличие от большинства гастарбайтеров, прибывших в Германию подзаработать денег и уехать домой, она возвращаться не собиралась. Она была обречена двигаться только вперед. В уединенной комнатушке, подсобке не больше уборной, она оборудовала ателье. Столик, стул и вешалка для одежды – больше ничего не поместилось. Розария одолжила ей утюг.

Джованни, которого совершенно разорила «свадьба века», не мог, как ни желал, купить сестре швейную машинку. Поэтому столик в ателье до поры пустовал. В передней комнате, будущем торговом зале, покрасили стены, установили витрину-холодильник, смонтировали полки и развесили картины, которые Джованни принес из дома, – живописные морские пейзажи и виды неаполитанской гавани.

К удивлению Джульетты, он поставил на полку статуэтку Мадонны, не на разукрашенном алтаре, как это делала его мать, а скромно, в уголке. Не в последнюю очередь ради Кончетты, которая рано или поздно объявится в лавке.

– Зачем это? – спросила Джульетта.

– Ну… она такая красивая…

– Но ты говорил, что не веришь ни во что подобное.

Джованни пожал плечами:

– Как знать.

И снова взялся за молоток. А Розария поставила рядом с Мадонной букет ромашек, которые собрала у дома.

Когда пять недель спустя все было готово, Джульетта с облегчением сняла грязный рабочий халат и тяжелые сапоги, влезла в джинсы-клеш, расшитые цветами. В комнате пахло свежей краской, лаком для полов и октябрьским дождем. Под потолком болталась лампочка без плафона. Джульетта прибавила звук в радиоприемнике, который Джованни установил за витриной. Было воскресенье, незадолго до полуночи, когда бывшую слесарную мастерскую огласила музыка, тотчас наэлектризовав все вокруг, включая Джульетту. Эти звуки были такими новыми, такими проникающими внутрь, такими чувственными, словно прибыли на Землю из другого измерения.

Джульетта подпевала, не понимая ни слова. Достаточно было, что эту музыку чувствовало тело. Босая, она раскинула руки в стороны, подскочила к брату и потащила танцевать. Но у Джованни ноги будто свинцом налились после долгого рабочего дня, он был слишком уставшим для Джими Хендрикса. Спать – единственное, чего ему сейчас хотелось.

Тогда Джульетта повернулась к невестке, которая полировала витрину, ухватила ее за руку и не отпускала, пока Розария не положила тряпку. Поначалу робея – как-никак она носила ребенка, – Розария быстро влилась в танец, уж очень заразителен был пример Джульетты.

А та кружила по залу, вертелась на месте, зажмурившись, – вылитая взбалмошная девчонка. Джованни налюбоваться не мог на нее и Розарию. Они подхватили его под руки с двух сторон и заставили забыть об усталости, а заодно возблагодарить Мадонну, пославшую ему этих самых замечательных в мире женщин, – после матери, разумеется. Если бы не они, Джованни ни за что не сотворил бы это чудо – собственные торговые апартаменты, где никто не смел ему приказывать и откуда его никто не смог бы выгнать.

Кроме Баумгарпии, как оказалось. И та не замедлила объявиться на пороге – с раскрытым зонтиком, в плаще, наброшенном поверх ночной сорочки, и с обвязанным вокруг головы платком. Бедняжка бежала под проливным дождем, посреди ночи, чтобы положить конец неслыханному безобразию.