Даниэль Шпек - Bella Германия

– Что вы здесь себе позволяете… – прошипела она. – Сейчас же прекратите этот бедлам!

Джованни уже считал договор аренды подписанным. За годы жизни в Германии он успел усвоить, что с немцами шутки плохи. Они имели ужасную привычку говорить то, что действительно думают, поэтому «да» означало у них «да», а «нет» – «нет».

А Баумгарпия бушевала. Соседи давно попрекали ее тем, что сдала помещение иностранцам. Теперь не будет покоя и ночью, не говоря о чесночной вони, а там и до криминала недалеко. Поначалу она игнорировала их предупреждения, потом задумалась, ну а теперь все прояснилось окончательно.

Джованни пустил в ход весь свой шарм – без толку. Потом хозяйка обнаружила вешалку и утюг в задней комнате и сказала Джованни, что об ателье разговора не было, только о колбасной лавке. «Теневой бизнес», «обманщики», «пройдохи» – ее недовольство отыскало новое русло.

Джованни чувствовал, что больше не выдержит. И уже был готов швырнуть ключи к ногам фурии, но тут вмешалась Джульетта. Все это время она оставалась на удивление спокойной. И пока Джованни урезонивал Розарию, чья сицилианская гордость была ущемлена, сестра рассказывала Баумгарпии, как давно увлекается шитьем. Слово за слово – и вот уже она снимала с хозяйки мерки для нового зимнего пальто. А потом они все вместе сидели на прилавке и Джованни объяснял разницу между фабричным сервелатом и мортаделлой с тосканской фермы.

Собственно, фрау Эрне были безразличны преимущества итальянского мясного производства, она все повторяла, что после смерти мужа обедает исключительно в компании волнистого попугайчика и за эти годы оценила, сколь важно простое человеческое общение, которое было нормой в благословенные довоенные времена.

С полки, украшенной букетом ромашек, смотрела Мадонна.

На следующий день фрау Баумгартнер с трудом приволокла швейную машинку – громоздкое черное чудище венгерского производства, предположительно из переплавленных танков.

Так Джульетта получила первый заказ.

Пока Джованни днем торговал на рынке, Джульетта заправляла в лавке. А ночами шила в своей каморке. Торговля шла ни шатко ни валко. Покупателями в основном были итальянцы, немцы забредали разве что случайно. Гастарбайтеры любили выпить эспрессо из свежесмолотого кофе, а вот продукты предпочитали покупать где подешевле, в супермаркетах. Но Джованни из последних сил поддерживал лавку, ограничивая семью в самом необходимом.

Между тем по мере приближения срока росла нервозность Розарии. Одна Джульетта была исполнена оптимизма. Когда все ложились спать, она садилась за швейную машинку. Любовно гладила пальцами отрезы – будущие платья, существовавшие пока только в ее воображении. Все происходило как бы само собой, без страха и напряжения, словно по мановению волшебной палочки.

Джульетта работала как одержимая, будто чувствовала, что осталось недолго. Вставала с восходом солнца, готовила кофе и выходила на балкон вдохнуть свежего осеннего воздуха. Ветер гнал по улице жухлые листья, которые гастарбайтер-турок убирал при помощи специальной машины. Улыбнувшись ему, Джульетта снова уходила в дом. Она была счастлива, не имея ни пфеннига в кармане.

Однажды вечером в лавку, отчаянно ругаясь, ввалился Винченцо. Рубашка залита кровью, хлеставшей из разбитого носа. Джульетта пришла в ужас. Она принялась хлопотать вокруг сына, а Джованни постарался выудить из племянника, что стряслось.

Винченцо избили в школе – во время урока и на глазах учителя. Трое на одного. Учитель спросил его что-то о Священной Римской империи, о которой Винченцо, как наследник латинян, должен был знать больше, чем остальные. Но мальчик не понял вопроса. Тогда один из одноклассников сунул ему шпаргалку, которую ни о чем не подозревающий Винченцо тут же прочитал вслух, после чего учитель влепил ему пощечину. Взбешенный Винченцо подошел к тому, кто передал шпаргалку, и ударил его с такой силой, что тот слетел со стула. Завязалась драка, в которой у Винченцо не было ни малейшего шанса. В довершение всего «гастарбайтер» оказался единственным, кто получил выволочку от учителя.

Джульетта корила себя за то, что так пренебрегала делами сына. На следующий день, не слушая возражений Винченцо, она пошла в школу, вызвала учителя в коридор и прилюдно учинила ему разнос. Багровый Винченцо стоял рядом. Теперь он еще «доносчик» и «маменькин сынок», как будто мало всего остального. Но учитель отреагировал на несдержанность Джульетты с улыбкой: мальчишки – это мальчишки, а взросление – процесс бурный. Он не стал скандалить с женщиной, говорил рассудительно и спокойно. Насколько Винченцо понял, учитель полагал, что эта школа – не самое подходящее место для мальчика.

– Но где ему место в таком случае? – удивилась Джульетта.

Учитель пожал плечами: дома, в Италии. Сам он бывал в Римини – настоящий рай.

Обозленная Джульетта отправилась к директору и спросила, где ребенку гастарбайтеров можно выучить немецкий язык. Пожилой господин тоже пожал плечами: он едва ли способен чем-то помочь. Руки у него связаны, финансы ограничены. Все учительские ставки заняты, а дополнительных ресурсов от государства не дождешься. Быть может, имеет смысл обратиться в частную школу? Как будто перед ним стояла Жаклин Онассис.

– Что же это за страна такая? – возмущалась за ужином Розария. – Неужели у них совсем нет национальной гордости?

Винченцо задумчиво возил ложкой в zuppa di fagioli [100] Фасолевый суп ( ит. ). .

– Зачем они позвали нас сюда, если ничего не хотят делать для наших детей? – продолжала Розария. – Да немцы вообще не любят детей, если хотите знать мое мнение. Вы видели вывеску на детской площадке? После шести вечера гулять запрещено. Ходить по газонам запрещено. Ездить на велосипеде тоже запрещено! Dio mio , это не страна, а казарма!

– Успокойся, Розария, – сердито сказал Джованни. – Немцы ведь тоже были детьми и все это пережили… А язык он, так или иначе, выучит.

Как выучил его Джованни – «так или иначе». Его языковыми курсами были иллюстрированные немецкие журналы, которые печатались крупным шрифтом и стоили пару пфеннигов. При том, что он сам слышал свой чудовищный акцент и сознавал, что непозволительно пренебрегает правилами грамматики. На Центральном рынке, где хозяева держали их за дрессированных шимпанзе, этого хватало. Там был свой немецкий, в рамках «принеси-подай». Да и Розария, ограниченная миром в четырех стенах, даже немецкое телевидение не смотрела.

Но Джульетта и тут не впала в уныние. Кому, как не ей самой, заняться образованием собственного сына? Она понимает логику немецкого языка, восхищается его точностью. Быть может, в ее сознании он все еще был неотделим от голоса Винсента и каждая немецкая фраза задевала в душе одну и ту же струну.