Даниэль Шпек - Bella Германия

– Чертовы немцы! – Винченцо вышел из комнаты, хлопнув дверью.

– Я поговорю с Розарией, – пообещал Джованни сестре. – Вы будете жить здесь столько, сколько понадобится.

– Джованни, я приехала сюда не затем, чтобы снова от кого-то зависеть. Я найду нам жилье, пусть даже это будет телефонная будка.

И она нашла. Джованни не поверил собственным ушам, когда молодой мужской голос в телефонной трубке пригласил ее «познакомиться поближе».

Жилье и в самом деле оказалось почти с телефонную будку – отдельная клетушка в квартире с соседями. Ими оказались три студента – троцкисты-подпольщики, как они сами представились, «не путать с ленинистами!», – которые из чувства интернациональной солидарности охотно пошли на сближение с представителями итальянского пролетариата. То, что эти представители были малоимущими, лишь добавляло им очков. Студенты постоянно повторяли, что это важнейший политический акт, и эту их убежденность разделял даже Джованни.

Ветхая многоэтажка на западной окраине города насквозь провоняла пивом и гашишем. Туалеты здесь, похоже, также давно не чистились. Молодое поколение разбивало вдребезги легенды о немецкой чистоплотности и пресловутой прусской дисциплине. Половицы лежали косо. Стены все в подтеках. Полки – положенные на кирпичи фанерные доски. И только проигрыватель с самопальными колонками выглядел солидно.

Взгляд на содержимое холодильника дополнял портрет обитателей квартиры – томатная паста в тюбике, банка консервированной фасоли и пудинг «Вальдмейстер». Открыв такой холодильник, сразу понимаешь, почему поражение коммунистов в холодной войне было предопределено.

Для Джованни же главным было убедиться, что соседи не имеют к его сестре никакого другого интереса, кроме политического. К тому же один из революционеров оказался девушкой лет двадцати. Ее звали Алекс, она носила норвежский свитер с оленями и была матерью-одиночкой, дочь спала с ней на одном матрасе. Двух других звали Роланд и ХП – ох уж эти немецкие сокращения! Кто с кем спит, понять было невозможно.

– Что скажет на это Винченцо? – шепотом спросил Джованни сестру.

– Думаю, ему даже понравится.

– Что понравится? – не понял Джованни.

– Ах, не будь таким пессимистом.

Джованни тяжело вздохнул и внес свой первый вклад в дело мировой революции – плату за три месяца вперед.

Два дня Джульетта только и занималась тем, что скребла и драила. Она натянула поперек комнаты простыню, разделив на свою половину и половину Винченцо. Вешалок для одежды не было, зато имелось два матраса. Джованни забил холодильник сыром, соорудив в нем итальянскую зону. А когда Джульетта приготовила пасту, троцкисты капитулировали окончательно. Еще бы! Это ведь были не какие-нибудь там пропитанные кетчупом из тюбика студенческие макароны. Настоящая путтанеска с сицилийскими анчоусами, свежим тимьяном и каперсами с Салины. А уж после десерта – тирамису со свежим эспрессо – Джульетту единогласно утвердили в должности заведующей кухней. И даже мытье посуды защитники интересов рабочего класса согласились взять на себя.

Поздно ночью, когда Джульетта вязала при свете ночника, Винченцо незаметно выскользнул из комнаты к соседям. Алекс и Роланд куда-то слиняли, девочка посапывала на диване, а ХП курил перед мерцающим телеэкраном, на котором демонстранты опрокидывали полицейскую машину.

ХП предложил Винченцо затянуться – тот отказался. Бесцельно перебрал пластинки в психоделических конвертах, пытаясь разобрать английские названия. Cream, Procol Harum, Jim Morrison, Jimi Hendrix… Физиономии музыкантов его пугали. Нет, не в благостных посланиях заключалась правда, которую несли миру «дети цветов». Ее вместилищем были мрачные коннотации, леденящие душу смыслы – не менее жестокие и разрушительные, чем войны, против которых они боролись.

Винченцо взял с полки пластинку. Janis Joplin. Summertime. Острожно держа пластинку между ладонями, положил ее на диск проигрывателя и опустил звукосниматель. Послышался треск, из которого словно тоненькой струйкой вытекла светлая гитарная мелодия. А голос… Винченцо не приходилось слышать ничего подобного. Чистый и хриплый разом, глубокий, он вдруг срывался пронзительным криком, от которого внутри все начинало дрожать.

Девочка на диване проснулась и посмотрела на Винченцо большими блестящими глазами. ХП храпел на матрасе подле дивана. Винченцо подошел к малышке и поправил сползшее одеяло.

Энцо

С начала декабря всю Италию охватывает предвкушение Рождества, а «вся Италия» охватывает и Сидней, и Нью-Йорк, и мюнхенский Хазенбергль – любое место, где есть итальянцы. В отвоеванной у родственников гостиной Розария поставила деревянную колыбель, которую мать переправила почтой. Мария тосковала по дочери, да и Розарию, по мере того как опускался столбик уличного термометра, все сильнее тянуло на родину.

– Давай отпразднуем Рождество дома, – предложила она Джованни.

И под «домом» здесь имелась в виду не мюнхенская квартира. «Дом» означал Италию, а Италия – Салину.

– Каким образом ты собираешься везти ребенка? – отозвался Джованни.

– Поездом, а как еще.

– Но это двое суток. А при плохой погоде может не быть парома.

– Но моя мама так и не видела внучку, и твоя тоже. Как так можно!

– А как же Джульетта? Ты собираешься бросить ее одну?

Нечего было и думать, чтобы Джульетта отправилась с ними. У нее дома в Италии больше не было.

– А Винченцо? Неужели мальчику придется отмечать Рождество без отца и бабушки?

– Я не поеду, basta !

Джованни часами висел на телефоне, отчаянно цепляясь за последнее, что еще могло спасти семью, – за Рождество. Быть может, хотя бы праздник сблизит Джульетту с Энцо. Но его благие намерения были бессильны перед перекрестным огнем взаимных обвинений. Кончетта оставалась категорична, держа сторону зятя, и не упускала случая лишний раз напомнить Джульетте, что та ей больше не дочь. Джульетта же обиды никак не выказывала.

– Что мне делать, Джованни? – жаловался по телефону Энцо. – Чего стоит семья, если ее можно сбросить, как надоевшее платье? Почему она больше не любит меня?

– Я не знаю, Энцо, не знаю… – бормотал Джованни.

Дождливым вечером 9 декабря 1968 года в дверь позвонили. Никто не услышал, потому что праздник был в самом разгаре. В динамиках грохотали «Роллинги». В озаренной свечами гостиной человек тридцать студентов пили пиво, курили травку и покачивались в загадочном полусонном танце. Юноши были в брюках клеш и рубахах на голое тело – разумеется, никаких галстуков. Девушки проявили большую изобретательность по части костюмов – от кожаных юбок «ультрамини» с отороченными бахромой жакетами до комбинезонов в обтяжку и индийских сари.