Ринат Валиуллин - Безумие [litres]

– Что теперь делать?

– Детей.

Я очнулся от воспоминаний, когда Шила под руку уже подводила меня к кафе, рассказывая по пути о филологических буднях.

Утро началось в 5.55 – три пятёрки, как в дневнике красным, только никто не похвалит. В «Пятёрочку» тоже было рано, хотя после вчерашнего выпить уже хотелось.

– С тобой нелегко, а без тебя тянет выпить. Выпить – значит задвинуть часть проблем. Которые выпячивались словно живот, или позвоночник после сорока, всё дело было в том, что давили не только свои, приходилось всё время таскать на себе и государственный геополитический столб атмосферный. Столб, который давил на каждого из нас и падал, словно пизанская башня, норовя накрыть наше благосостояние. «Хорошую башню пизанской бы не назвали». Но мы не сдавались, мы держали сдерживали натиск обстоятельств внутренних и внешних. Мы пытались демонстрировать свой позитив. Как вечный плюс, который надо было поднять на Голгофу. Настроение.

Человек достиг того развития, когда он может, но всё ещё никак не хочет понять, что прежде всего он землянин, а уж потом русский, американец, немец или француз, он безграничен сам по себе, как и мир, в котором родился, что воевать – это вчерашний день, это история (и эта уже тоже перезагружена, кому как было удобно) и это интеллектуально старо. Надо удалить чипы из многоядерных голов тех чинов, которые ещё пытаются заработать на этом деньги, имидж, власть. Их в инфекционное отделение, у них вирус милитаризма, флешку воткнуть другую, отобрать у них миску, кормушку.

Далёким мерцающим костром горела в небе звезда я же словно спустился в лес в поиске дров, костёр почти догорел. У кострища все ещё теплился запах жареного мяса. Во дворе трава, на траве роса и дрова. Я кинул в угли пару щепок, найденных рядом, будто приманку для ловли огня, тот не обратил внимания. Я зашёл в прихожую дома, где дежурно мерцала жёлтая лампа, нашёл там, на полке газету. Словно привыкшие к ранним пробежкам, едва увидев текст, глаза побежали по строчкам. Будто не текст это был, а стадион. Газета трещала по швам, о санкциях и о Крыме, который был полуостровом, теперь полуроссийский, потому что татар тоже никто не отменял. Газеты, сколько я себя помню, всегда пугали войной, обычно из газетёнки разгорается костёр (я тоже хотел ею разжечь огонь) и вовсе не из пресловутой «Искры», искры повсюду, сыплются прямо из глаз (стоит только замкнуться на ком-нибудь, и пропал). Многие бы тогда прикуривали глазами, как та девочка – «Воспламеняющая взглядом» у Стивена Кинга. Я смял популярное чтиво и поспешил к увядающему огню. Бумага моментально была съедена пламенем. Подбросил ещё немного дров посерьёзней. Я смотрел на костёр, он на меня любопытно. Он моргал беспрестанно, словно дразнил, как испорченный светофор, переключаясь с красного на жёлтый и снова красный, не давая мне переключиться на что-то другое, «никаких зелёных, стоять здесь», словно кто-то важный ехал по трассе, как этим утром, когда я застрял в пробке кортежа с мигалками. В этот момент никто не мог двигаться кроме него. Огонь любил меня страстно, я кормил его ветошью. Я боялся, одёргивая руки, его языки лезли их целовать, но секс был бы лишним в этой дружбе.

– Не сходи с ума, там одиноко, – начала повторять в бульоне рассвета какая-то заботливая птица.

– Время не подскажете? Хотя бы примерно.

– Могу сказать только примерно…

– Не томите.

– Вторник.

Два раза прокричала громко птица.

«Вторник, как второй мужчина: появляется для того, чтобы быстрее забыть понедельник», улыбался ей кофе из чашки. Глядя на эту улыбку, девушка понимала, что умение радоваться жизни самое необходимое из всех. Никто не сможет этому научить, только сама себя. «Ему было проще, он был любовником, а я любила». Иногда мне хотелось оставить ему на шее засос, чтобы остальные женщины видели, что занято, что моё, что заГублено. «Любовник, кто бы мог подумать, у меня». Чем чаще я мысленно выставляла его за дверь, тем тяжелее был его чемодан, набитый моей любовью.

– Поднимите мне веки! – произнёс он сквозь сон.

– Похоже на рекламу салона красоты.

– С немудрёным названием «Вий».

Я попыталась поднять ему одно веко. На меня посмотрел круглый, как циферблат, белый зрачок:

– Время не подскажете?

– Зачем вам? Будьте лучше счастливы, – опустила обратно.

– С такими снами куда уж.

– А что тебе снилось?

– Будущее. Несчастное какое-то. Пасмурное.

– Да. Счастливые люди, как правило, не знают, что будет завтра, и, как правило № 2, не зацикливаются на том, что было вчера. Неужели тебе надоело быть счастливым?

– Для счастья мне не хватает кофе. Кофе будет? – открыл он глаза и увидел Шилу.

– Кофе будит, если хороший.

– Ну, и? Не вижу действий. Я вижу, девушка чем-то взволнована. Дай, я приласкаю твои мысли.

– Что могло бы случиться сегодня, начни я день не с кофе, а с шампанского?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Семь утра. Встаю ради чашки кофе, а потом не замечаю, как день прошёл. И так каждое утро. Где всё самое потрясающее, ради чего мы родились? Сколько можно ждать?

– Самое потрясающее случается, когда ты этого не ждёшь, и уж тем более не стоишь за этим в очереди.

– Ты сейчас в какой очереди? – поцеловала его Шила в волосатую грудь.

– За шампанским. Что у нас есть к шампанскому?

– Ванна.

– Сейчас наберу.

– Не, чуть позже, когда я доеду до работы. Мне уже бежать надо.

– Что, даже чаю не выпьешь?

– Я в 9 утра должна уже работать.

– Что за глаголы «должна», «работать»?

– В данном случае это не глаголы, это форма существования.

– Что за форма такая? Надо её скидывать скорее.

– Я бы с радостью, но как?

– Я тебе помогу.

– От тебя дождёшься. 7.15 утра, а меня ещё никто не поцеловал.

– Ты чего кричишь? – толкнула меня в постели жена.

– Опять приснилось, что меня повторно забирают в Армию. Я им объясняю, что я там уже был, что это какая-то ошибка. А мне говорят: «Ты смотрел фильм “12 лет рабства”?» – «Да, при чём здесь это? По какому праву вы меня забираете?» – «По факту, посмотри фильм, ты всё поймёшь».

Рассказывал я свой сон Шиле, хотя она слышала его уже не раз, но всё чаще не слушала. Я понял, что она снова уснула.

Это сновидение преследовало меня давно. Воевать не хотелось, армию смотрел целых два года. Я снимал в казарме койку на первом ярусе. Небо затянуто шинелью, только звёзды пуговиц. Запах шинели въелся мне в голову и теперь снова напомнил о себе, словно воспоминания отрывали какую-то баночку с надписью ДМБ-02, и вот уже кумар войлока заволакивает. Нужен был свежий воздух, чтобы продышать эту армейскую мигрень.

«И здесь звёзды». Я вышел на балкон и долго смотрел на звёзды: «Мой тусклый свет вряд ли сможет до них когда-нибудь дойти». Мой взгляд спустился ниже и стал шарить, словно фонарик по окнам, веки некоторых были задраны, иные светились, пытаясь выйти за рамки. В окнах мерцала новогодняя суета, настоянная на шишках, набитых за прошедший год. Пахло искусственной хвоёй. «Все мечтают светиться поярче, засветиться», – вернулся я к звёздам. Но никто не знает как. Никто не знает, взойдёт ли его звезда или, как максимум, увенчает ёлку бытового общежития, а как минимум пролежит на дне внутреннего океана. Некоторые лучше и вовсе не беспокоить, – вспомнил, как однажды вытащил на берег морскую звезду из средиземной воды. Та была склизкой и холодной, покрытая мелкими щупальцами. Шарм её на суше сразу пропал, на поверку та оказалась серой, беззащитной и тусклой, сразу захотелось вернуть её морю за ненадобностью. Позже я видел, как мальчик выудил её и уже показывал своим родителям.