Игорь Чернавин - Необъективность

При четырёх выходных мы уложились чуть меньше, чем в месяц, почти по тысяче каждому — год можно больше нигде не работать. Жизнь-труд-и-кайф — это было. Потом ещё три сезона — было по-разному, но, всё равно — ни кто из нас не работал «на дядь», на государство с утраченным смыслом.

Иструть-forever

…В первый раз я услышал про эту деревню лет в десять, когда мы полмесяца плыли с отцом по реке на резиновых лодках и остановились на днёвку в двух часах ходу — он пошёл купить там продукты. Потом мы проплыли мимо, но с реки деревню не видно. Когда мне было уже двадцать девять и надоело шататься с палаткой, я захотел купить дом, где поглуше — отец опять потянул в те края, уже пешком по рыбачьей тропе по склону горы Чулковой.

Было чудесное бабье лето — очень зелёные тёмные ели на фоне жёлтого тихого леса, нет комаров, духоты, запах — как будто от веников в бане. Поля грибов в замеревшем прозрачном лесу, но только мы их не брали — нужно пройти километров пятнадцать, и лишний груз помешает. А люди брали, конечно — мы с ним сидели-курили и наблюдали, с сочувствием, тётку — она уже собрала мешков пять и — перенесёт два из них метров сто, и возвратится назад за другими. Тонкие стволы-колонны берёз на совершенно невидимом фоне пространства, голубизна в высоте, и облетевшие листья повсюду. Вода в прозрачном ручье, перебегающем по руслу мелких камней рыжую глину дороги, мы с ним в застиранных старых штормовках — ни с чем не связаны, то есть свободны, что подтверждал и весь воздух.

Чуть блуканули — мы ломанулись вниз прямо по склону, а склонов, разных отрогов там много — среди колонных осин, дыша их запахом, горечью жёлтых уже опадающих листьев. Где-то с поляны мелькнула деревня, как будто спавшая в тихой долине. Чуть-чуть устали и вышли не там, на двести метров пришлось возвращаться. Ещё спускаясь с последней поляны, я как-то выделил дом — и самый дальний, и самый высокий, и показал — «Дом художника. Видишь?». Деревня встретила полном улётом смотрящих на небо домов и чёрной грязью её дорог-улиц — мы шли по тропке вдоль них, но, всё равно, влажно-скользко. И никого, и собаки не лают. Отцу понравился дом самый новый — не посеревший от времени, жёлтый, и мы зашли, и старушка его согласилась продать, но меня что-то тянуло в конец — что же за дом я увидел с горы, еле отца упросил пойти глянуть. Вокруг стояла сухая крапива, окна забиты, но и вблизи меня всё поразило — и дом, и место как будто подняты чьей-то ладонью — даже покой всей деревни и леса здесь показались мне вдруг напряженьем — было настолько комфортно, что я почувствовал даже поток — воздух стремился вверх в антициклоне и поднимал с собой также меня, только потом я узнал, что здесь всегда это чувство. Прямо за домом лежала долинка, где раньше был большой пруд, за ней параболой горка — дом находился почти в самом фокусе этой горы, словно бы зеркала или антенны. Отец меня торопил, но я не мог отойти и упросил его хоть обойти вокруг дома. После огромных ворот стоял дощатый заборчик. Но, по сравнению с любой архитектурой, этот угол забора в деревне для меня вдруг показался не хуже — я мог стоять, отдыхая, дышать и быть ни кем, и не думать. Пройдя крапиву, я встал перед ним и окончательно замер — не было в жизни моей никогда ни такой тишины, ни чистоты и прозрачности воздуха всюду, ни красных ягод калин за забором. А за участком копали картошку, я покричал, и мужик подошёл — «Да» — говорит — «Этот дом продаётся». Потом долины и горы, серо-свинцовая река меж скал — мы шли и шли, но грибов так и не брали, даже когда на огромной поляне присели поесть у бревна — вот уж действительно, «коси косой», на нём стояли опята. Голубоватое небо конца сентября, тепло — наверное, градусов двадцать.

Потом отец откололся от этой затеи — мать не хотела брать дачу-обузу, в мае я сам и купил этот дом, ставший моим домом души. Я много лет приезжаю на отпуск сюда, чаще, конечно, в июле…

Говорить нет для чего, не говорят ведь деревья. А если кто-то придёт, заговоришь — потом приходится почти болеть из-за ненужных эмоций, не попадающих в ритм, в настроенье. В дождь чаще смотришь на линию гор, вверх — в остальную погоду. И светло-рыжие линии сосен, перечеркнувшие зелень, чтобы сшить небо с одеждой деревьев или с горящей от света поляной. Изредка облачко из-за хребта — кажется, что там ледник на вершине. Если нет влажности, то в тени в тридцать не жарко.

…Тому назад тридцать лет. Звеняще тихо вокруг, хотя и было уже три заброшенных дома, но в остальных во всех жили — в основном жили старушки. Дом инвалидов работал тогда, как завод — был персонал, пациентов полсотни, год был уже девяностый, и магазин переехал на их территорию, в домик направо от входа. Как гуси-лебеди — за полчаса до открытия штук тридцать-сорок застиранный белых платков на головах у бабулек — кто на полене сидит, кто сидит на бревне, ждут, когда Люся откроет. Травка прощипана овцами — как будто коврик. Невдалеке инвалиды в сереньких выцветших робах — кому-то дать закурить, кто — просто так, для тусовки. Скажешь всем — «Здрасте», найдёшь за кем ты, и тоже ждёшь — солнце греет, и совсем времени нет, лишь где-то овца заблеет. Дом ещё чувствуешь — дела торопят, но сидишь-ждёшь, угорая. У всех вот этих старушек была другая реальность, и она тихо тебя поглощала. Потом с авоськами они пойдут по домам, позже придёт мягкий вечер, придёт мычащее стадо, и тишина постарается стихнуть ещё — день прогорел, как полвека. Светло, тепло и просторно — рай в окончательном виде.

Все они разные были. Одна старушка придёт с другой улицы, чтоб принести для ребёнка морковки, Зоища, пусть и жила через дом, не повернувшись пройдёт рядом мимо — хоть у неё была пасека, мёд, а даже сахар тогда по талонам, не продала и стакан для мал ого. Пьяные пчёлы её порой летали, как звери. В соседнем доме жила тоже бабушка — сын её на мотоцикле несколько раз приезжал, чтоб проведать её, а в полисаднике море цветов, и — грядка к грядке. Вскоре она отошла — на другой год там тётя Таня. Сын её где-то шустрил, поставляя лекарства, кажется плохо закончил. Каждые года два-три где-нибудь что-то менялось. Как паутина в траве — линии жизней, их связи — сегодня есть, что-то видно, завтра уже ничего, и дома исчезают, и только та же долина, и те же вверх растут сосны. Как будто вдруг прилетели какие-то птицы, поселились, пожили, только дома и остались — в траве по пояс, пустые.

Одним домам повезло чуть-чуть больше — если не вывезли и появился хозяин уже другого порядка. Кто поселились при мне и живут до сих, все похожи в одном — все очарованы этой долиной: мы приезжаем из Питера все тридцать лет, Игорь-сосед из Челябинска, Дима, Серёжа из Сатки. Не будь здесь этого Нечто, не будь красиво, этого б не было, точно. И из-за нас здесь пока что остались дома, жизнь продолжается, пусть и, как мы, стала немножечко странной, а на участке у каждого, хоть и не видно, как будто личная церковь. Ползёт дорога сюда и будет то, чего долго боялись — придут действительно дачники, в шлёпанцах будут ходить, и будут ездить машины — будет обыденно, почти как всюду. Потом когда-то, возможно, и их поток тоже стихнет, и тогда снова всплывут эта долина и сосны…