Ван Мэн - Средний возраст

Сестра, смягчившись, терпеливо пояснила:

— Я тут ни при чем. У доктора Лу плохо с сердцем, ей нельзя волноваться. Разве вы не желаете ей добра? Ваш приход может ей повредить.

— Вот оно что, — вздохнув, пробурчал старик. Пригорюнившись, он устроился на скамейке в коридоре и, хлопая себя руками по коленям, с искренним раскаянием стал отчаянно корить себя: «Все я виноват, старый хрыч, торопил ее с операцией, пристал как с ножом к горлу, скорей да скорей. Да разве я думал, что… это обернется бедой для доктора Лу?» И он огорченно опустил голову.

Сунь Иминь перед работой тоже пришел навестить Лу Вэньтин. В коридоре его остановила Сяомань.

— Товарищ Сунь, вы идете к доктору Лу?

Сунь утвердительно кивнул.

— Возьмите меня с собой. Ну пожалуйста!

— Через несколько дней возьму, а сегодня еще нельзя.

Услышав этот разговор, старик Чжан встал и, потянув Суня за рукав, сказал:

— Товарищ Сунь, вы правы, мы не пойдем. Но у меня к вам разговор, и вы должны меня выслушать.

— Что ж, говорите!

— Товарищ Сунь. Доктор Лу — хороший врач. И вам, начальству, надо бы отпустить деньги на ее лечение. Вы только ее спасите, а там уж она сторицей за все отплатит! Есть небось хорошие лекарства? Давайте ей, не жалейте! Слыхал я, за дорогие лекарства здесь самому платить надо. А у доктора Лу семья, дети, да тут еще эта хворь, им самим не вытянуть. Больница у вас большая, может, поди, раскошелится?

Сунь Иминя, человека сурового и сдержанного в выражении чувств, растрогали слова старика. Пожав ему руку, он взволнованно произнес:

— Не волнуйтесь, мы сделаем все, чтобы вылечить вашего доктора!

Старик Чжан, повеселев, подозвал внука и, нащупав у него под мышкой сверток, протянул его Суню со словами:

— Здесь яйца, передайте ей!

— Нет, ни к чему, — запротестовал тот.

— Не уйду отсюда, пока вы не возьмете, — в сердцах вскричал старик.

С неохотой Сунь взял сверток, решив через сестру вернуть его старику, но тот угадал его мысли:

— Только чур не возвращать. Я на это никак не согласен!

И лишь когда Сунь скрылся в палате, старик с внуком спустились вниз.

В это время к терапевтическому отделению подошли Чжао Тяньхуэй и Цинь Бо.

— Директор Чжао, пусть я лезу не в свое дело и недостаточно разбираюсь в обстановке, но вы-то, вы почему не в курсе того, что у вас творится? — раздраженно выговаривала Цинь Бо. — Да не узнай ее сам Цзяо, мы так и пребывали бы в неведении!

— Я был тогда в школе по перевоспитанию кадровых работников, сам ничего не знал, — оправдывался Чжао.

Они вошли в палату одновременно с Сунь Иминем. Лечащий врач доложил о критическом состоянии больной и о принятых мерах. Директор Чжао, прочтя запись в истории болезни, посоветовал продолжать тщательное наблюдение за больной.

Фу Цзяцзе поспешно поднялся со своего места, когда в палату вошли посторонние. Цинь Бо, не обратив на него внимания, подошла прямо к койке Лу Вэньтин.

— Доктор Лу, вам лучше?

Лу приоткрыла глаза, но ничего не ответила.

— Цзяо Чэнсы все мне рассказал, — вздохнув, сказала она. — Он вам очень благодарен. Хотел сам прийти, но я его не пустила и пришла вместо него. Скажите, может, вам нужно что-нибудь из еды, или у вас еще какие-нибудь трудности, мы вам поможем, не стесняйтесь, ведь все мы — соратники.

Лу Вэньтин закрыла глаза.

— Вы еще молоды, будьте оптимисткой. Хоть вы и заболели, но не нужно отчаиваться…

Она намеревалась продолжить разговор, но Чжао прервал ее:

— Товарищ Цинь Бо, больной надо отдохнуть, ей только-только стало лучше.

— Хорошо, отдыхайте, — сказала Цинь Бо, вставая, — через два дня я навещу вас.

Выйдя из палаты, она, нахмурившись, обратилась к директору:

— Мне не нравится, что вы не проявили заботы о таких кадрах, как доктор Лу, и довели ее до такой болезни! Кадры среднего поколения — наша основная сила, да, дорогой товарищ, следует дорожить кадрами!

— Вы правы, — отозвался Чжао.

Глядя на удаляющуюся фигуру Цинь Бо, стоявший поблизости Цзяцзе спросил у Сунь Иминя:

— Кто это?

— Эта дама — крупный теоретик, — взглянув поверх очков и поморщившись, сказал Сунь.

В тот день Лу Вэньтин почувствовала себя немного лучше. Она смогла без особых усилий открыть глаза, выпила две ложки молока и немного мандаринового сока. Но она все еще лежала на спине, неподвижно уставившись в одну точку. Она казалась абсолютно безучастной ко всему, даже к собственному тяжелому заболеванию, к страданиям, которые она причинила своей семье.

Впервые увидев ее в таком состоянии, Фу Цзяцзе испугался. Он заговорил с ней, но она лишь отмахнулась слабым движением руки, будто прося не тревожить ее, словно ей в этом так напугавшем его состоянии мертвого безразличия было хорошо и покойно и она решила навеки замкнуться в нем.

Время тянулось медленно для Фу Цзяцзе. Вторую ночь подряд, не смыкая глаз, он провел у постели жены. Он тоже совершенно выбился из сил.

Он не помнил, сколько прошло времени, как вдруг истошный женский плач, прорезавший больничную тишину, вывел его из оцепенения.

В соседней палате надрывно заплакала девочка: «Ма… мама!» Вслед за этим послышался мужской плач. Из коридора донесся топот ног, бегущих к соседней палату.

Фу тоже вскочил с места и увидел каталку, где под белой простыней лежало чье-то недвижное тело. Показавшаяся в дверях медсестра в белом халате тихо толкала ее перед собой. За ней шла обезумевшая от горя девочка лет шестнадцати. Простоволосая, дрожащая, она все порывалась ухватиться за край каталки и, обливаясь слезами, молила сестру:

— Не увозите ее! Не надо! Мама заснула! О, она еще проснется, проснется!

Столпившиеся в коридоре родственники больных расступились, глубоким молчанием выражая сочувствие чужому горю. Затаив дыхание, люди стояли не шелохнувшись, словно боясь потревожить обретшую покой душу.

Стоявший в толпе Фу точно прирос к полу. На его сильно осунувшемся лице резко выдавались скулы, в покрасневших глазах под густыми нависшими бровями стояли слезы. Судорожно сжав в кулаки влажные от пота ладони, он тщетно пытался унять бившую его дрожь. Ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать душераздирающего плача.

— Ма, мама! Проснись! Проснись! Они увозят тебя! — Девочку с трудом оттащили от каталки, с которой она порывалась сдернуть простыню.

Замыкавший горестную процессию мужчина средних лет, безутешно рыдая, повторял одно и то же:

— О, прости меня! Прости меня!

Эти вопли отчаяния как ножом резанули по сердцу Фу Цзяцзе. Он стоял, не в силах оторвать глаз от медленно проплывавшей мимо него каталки. И вдруг, словно его ударило током, стремглав побежал в палату к Лу, приник к изголовью ее кровати.