Ван Мэн - Средний возраст

— Какой?..

— Нет, это разговор с глазу на глаз. Так ты приедешь?

— Сейчас не могу.

— Ты стал, однако, задаваться! Так вот, от тебя требуется только помочь выписать два удостоверения, ручаюсь, после этого ты можешь собирать вещи для переезда…

— Ты мне зубы не заговаривай…

— Дело твое, хочешь — верь, хочешь — не верь. Так ты приедешь?

— Ладно, после ужина заеду.

— Ну вот, это другой разговор.

Хоу Юн собирался повесить трубку, как Гэ Юхань добавил:

— Не говори Хоу Жую о моем звонке!

— Чушь! — Хоу Юн с силой швырнул трубку на место.

— Осторожнее! — сказал подошедший старик Цянь, неодобрительно покосившись на него.

Хоу Юн не торопился домой. Он присел на кровать, достал сигареты, угостил старика, и они молча закурили Потом младшая дочь позвала Цяня ужинать, и он ушел в соседнюю комнату, кивнув Хоу Юну на прощание.

Хоу Юн обдумывал свой разговор с Гэ Юханем, недоумевая, откуда у того такая быстрая информация. А, ну конечно, ведь он летел в самолете вместе с соседом Гэ! Ну и бестия этот Гэ Юхань, как он умеет на все сто использовать знакомых, связи, извлекать из всего выгоду для себя! Хоу Юн знал, что у него был блокнот, куда он заносил фамилии, имена, должности, адреса, телефоны нужных людей. С одними он постоянно поддерживал отношения, с другими водил шапочное знакомство, третьих откладывал про запас, «на случай, если они вдруг понадобятся», как продукты в холодильнике…

Во время последней встречи Гэ предложил проект «взаимодействия трех сторон»: Хоу Юн добивается через тещу, чтобы ее сестра, занимавшая видный пост в одном медицинском учреждении, взяла к себе лаборантом сына руководящего работника провинциального правительства (в этом учреждении некоторое количество вакансий оставляли для детей сотрудников, поэтому бездетная сестра тещи могла устроить его в штат как своего родственника); затем руководящий работник на основании полученных Хоу Юном из домового комитета и из отделения милиции справок о болезни родителей и необходимости ухода за ними помогает ему переехать в Пекин; и, наконец, этот же работник помогает Хоу Юну улучшить жилищные условия. Узнав про эти сложные хитросплетения, Хоу Юн не мог скрыть своего изумления.

— К чему эти ухищрения и фокусы? — развел он руками. — Разве не может это влиятельное лицо без посторонней помощи устроить свое чадо к себе на работу?

Гэ рассмеялся:

— Теперь все даже мало-мальски влиятельные люди очень осторожно пользуются блатом, — сказал он, — придерживаясь принципа «щипать траву подальше от своей норы»; кроме того, учреждение, где работает тетка твоей жены, — теплое местечко, с поездками за границу; ну и наконец, теперь никто не хочет даром пользоваться черным ходом, при первой же ревизии, как только прижмут твоего протеже, ты и останешься на бобах. Теперь норовят так: ты — мне, я — тебе, услуга за услугу, действуют то через одни, то через другие каналы, все связаны круговой порукой, никто никому даром ничего не делает, пригнано крепко, как шипы в пазы. Если когда-нибудь кто-то и захочет навести порядок, он не сможет развязать этот мертвый узел, ну а поскольку ни до чего в прошлом не докопались, то в будущем…

Хоу Юн содрогался, слушая эти рассуждения. Он не раз корил себя, что в суете и грязи жизни растратил себя, осквернил душу, но сейчас, когда он сравнивал себя с Гэ Юханем, ему казалось, он чист, как лотос… он сердился, нервничал, почему жизнь не балует таких людей, как Цай Боду, зато преуспевают гэюхани, добивающиеся всего, что захотят.

Стук в дверь прервал поток его мыслей, в комнату вошел Эрчжуан. Они выросли в одном дворе, но никогда не играли вместе, в последнее время отношения между ними были особенно натянутыми. Эрчжуан вернулся с улицы расстроенный, он видел, как Цай Боду уводил Хау Ин, и догадался о цели его посещения, а тут еще, войдя в комнату, увидел на своей постели развалившегося в барской позе Хоу Юна с сигаретой в зубах и, не сдержавшись, грубо набросился на него:

— Дозвонился? А теперь давай проваливай!

Но Хоу находился в том размягченном состоянии, когда человеку хочется быть чистым и хорошим и жить в согласии со всеми. Подняв голову, он улыбнулся Эрчжуану, протянул ему сигарету и примирительно сказал:

— Э, мне что-то не по себе, посижу немного — и уйду.

Эрчжуан, помявшись, взял сигарету, не спуская недоуменного взгляда с Хоу Юна. Тот сидел неподвижно, казалось целиком уйдя в созерцание висящего на стене календаря с цветной фотографией гимнастки, исполняющей вольные упражнения. Однако, внимательно присмотревшись, Эрчжуан обнаружил, что, уставившись в одну точку, Хоу Юн погружен в какие-то свои невеселые думы. Откуда вдруг тоска и смятение у этого счастливчика, нашедшего на дороге клад? — удивился Эрчжуан. По его мнению, Хоу Юн родился в рубашке, но кто б узнал его сейчас в этом сидящем напротив с насупленными бровями, с унылым, потерянным видом человеке, у которого на сердце, судя по всему, скопилось горестей не меньше, чем у него, Эрчжуана. В чем тут дело?

Хоу Юн резко затянулся и, внезапно погасив недокуренную сигарету, поднялся, бросил на стол четыре фэня [82] Обычная плата за пользование таксофоном. и, попрощавшись, направился к выходу. У самой двери, обернувшись, произнес:

— Если мне будут звонить, скажи, меня нет!

И, толкнув дверь, большими шагами пошел к дому.

Из комнаты раздался чей-то голос, звавший Эрчжуана к ужину, но он сердито крикнул:

— Ешьте сами! Я не голоден! — и, основательней усевшись на кровати, откуда только что встал Хоу Юн, задумался. На душе у него было муторно, будто кошки скребли.

Кто разберется, что творилось в душе этого двадцативосьмилетнего парня?

Он был старше Хоу Ин на год, и когда она была во Внутренней Монголии, он работал в производственной бригаде на селе в провинции Гирин. Его друзей, спавших с ним на одном кане, больше всего поражало, как он быстро прижился на новом месте и нисколько не скучал по оставленному в Пекине дому. Но о чем он, собственно, стал бы скучать? О десятиметровой комнате, в которой ютилось шесть человек и где, кроме двух старых сундуков да раздвижного стола с посудой и кухонной утварью, помещалась лишь громоздкая, занимавшая восемь десятых всей площади, сколоченная из досок лежанка, на которой по вечерам укладывались спать Эрчжуан с родителями, двумя сестрами и братом? В деревне городские ребята из их коммуны страдали от плохого питания, недостатка жиров и мяса, для них обед из редьки, присоленной крупной солью, был сущим наказанием, и только Эрчжуан с аппетитом уписывал и гаоляновую или рисовую кашу, и соленую редьку, находя их ничуть не грубее домашней еды. А в скоромные дни он, не стесняясь, простодушно просил своих товарищей, которые не любили жирного мяса, поделиться с ним лишним куском и с бутылкой ханшина [83] Дешевая крепкая хлебная или рисовая водка. съедал в один присест жирный кусок мяса в полкилограмма, да еще в придачу пять-шесть больших лепешек!