Ван Мэн - Средний возраст

Все кипело в сердце Ли Тунчжуна. Значит, остается одно. Он понимал, чем это ему грозит, но другого пути нет. Пройдет ли он его до конца? Этого он не знал. И он решительно зашагал к зернохранилищу Каошаньдянь, расположенному у Западных холмов.

У зернохранилища на прислоненной к стене лестнице стоял однорукий, средних лет мужчина. Держа в левой руке метлу, он счищал снег с крыши амбара. Работал он ловко, словно орудовать метлой одной рукой, именно левой, было для него самым естественным занятием.

Это был боевой товарищ Ли Тунчжуна, заведующий зернохранилищем Чжу Лаоцин. В боях за корейский городок Тэсудон, где был разгромлен 38-й полк 2-й дивизии американской армии, один из них лишился руки, другой — ноги. Безногий перевязал безрукого, а безрукий на себе дотащил безногого до медсанчасти, где им оказали первую помощь. Потом оба они вернулись на родину, попали в дом для инвалидов войны. Оба, однако, не привыкли к безделью; демобилизовавшись, один вернулся к крестьянскому труду, другой стал работать заведующим зернохранилищем.

— Здравия желаю, товарищ старшина! — Подойдя к лестнице, громко, по-военному обратился Ли Тунчжун.

Чжу Лаоцин посмотрел вниз, стало видно его желтое, поросшее черной щетиной лицо.

— А-а, командир второго отделения явился, каким ветром занесло?

— Докладываю, товарищ старшина: прибыл за продуктами! Одолжишь? — Тунчжун говорил серьезно, без тени улыбки на лице.

— Я тебя не совсем понял.

— Я говорю, пришел одолжить зерна.

— Одолжить? — Чжу Лаоцин покачал головой, спустился с лестницы. Он обратил внимание на нездоровый вид боевого друга, казалось, тот перенес тяжелую болезнь, и глаза его неестественно блестели. — Тунчжун, я знаю, в деревнях плохо с едой. Но я, худо-бедно, еще ношу френч с четырьмя карманами — как-никак, человек казенный, — будь то засуха или наводнение, у меня всегда есть твердый, гарантированный доход. Знаю, что меньше двадцати девяти цзиней зерна в месяц не получу. Так что пампушки найдутся, поделюсь с тобой, не беспокойся. А ты — одолжить!

Так, выговаривая, он не спеша повел Тунчжуна в каморку, которая служила ему конторой и спальней, неторопливо зашел за печку, топившуюся углем, вытащил из деревянного ящика полмешка муки, положил на стол и нарочито громко, приказным тоном сказал:

— Забирай!

Ли Тунчжун отодвинул мешок.

— Этого мало. Я имел в виду одолжить зерно из твоего большого амбара, пятьдесят тысяч цзиней!

Чжу Лаоцин, как ужаленный, вскочил со своего места и уставился на товарища.

— О чем это ты?

— О зерне из амбара, заимообразно, пятьдесят тысяч цзиней. — Каждое его слово звучало четко и громко, как выстрел.

Чжу Лаоцин снова шумно опустился на стул. Он понял, что не ослышался. Прикрыл плотно дверь каморки.

— Тунчжун, ты что, спятил? Нет таких правил!

— Знаю, что нет! — Ли Тунчжун бросил свою ватную шапку на стол. — Чжу, старина, четыреста девяносто человек в Лицзячжае крошки хлеба в рот не брали уже семь дней, держатся на одной репе, сваренной в пустой воде. Партия поручила мне этих людей, не могу я, сложа руки, смотреть, как они умирают!

— Ну и дела… — только и мог выдавить из себя озадаченный Чжу Лаоцин.

— Будь они лодыри, забросившие свои поля, отвел бы я их на вершину Северных гор, сели бы мы там, разинули рты и глотали бы северо-западный ветер. Но народ у нас в Лицзячжае работящий, терпеливый, трудяги, можно сказать. У кого из них руки не в мозолях… с добрый медяк! Разве не с рассветом они встают, разве уходят с поля, пока совсем не стемнеет! И все ради «большого скачка»! Пшеничные поля холят, как хорошая мать любимую дочку. Не думай, что я их хвалю. Просто говорю, что с самой земельной реформы мои односельчане-бедняки столько пота пролили, жили всегда в трудах и заботах, горные склоны превратили в угодья — с них-то каждый год возами ссыпаем в твои амбары миллионы цзиней зерна. Прошлый год урожай выдался никудышный, но государству все равно мы постарались продать лучшую часть, до последнего зернышка сдали сорт «Зеленый агат-1». А кое у кого разум помутился от кампании борьбы против «сокрытия урожая», и выгребли у нас зерно — то, которое оставили людям, чтобы прокормиться. — Ли Тунчжун порывисто встал и, показывая рукой на склады за окном, выкрикнул: — Вон там, там сейчас лежит зерно для прокорма Лицзячжая!

— Ну и дела! — тихо протянул Чжу Лаоцин, взглянув в сторону амбаров.

— Били мы с тобой япошек, чанкайшистов, помогали корейцам, воевали с американцами. Тогда земляки подвели к нам под уздцы коней, прикололи нам на грудь цветы, наказали насмерть стоять против врага. Мы-то с тобой вот вернулись, остались живы, а сколько хороших ребят там полегло. А теперь их отцы, матери на моих глазах… от голода не могут подняться с постели… просят пожевать клок ваты… — Комок подкатил к горлу, но он сдержался, не заплакал. Посмотрел товарищу в лицо. — Чжу, старина, одолжишь зерна?

— Нет! — сухо отрезал Чжу Лаоцин, но две слезинки почему-то скатились вдоль его носа и повисли на усах. И бесстрастно добавил: — Это государственная собственность, мой долг — охранять ее, как свою жизнь.

— Веревку тогда дай!

— Это еще зачем?

— Связать тебя!

Два бывших однополчанина смотрели друг на друга с ненавистью. В темных глазах Тунчжуна полыхало пламя.

— Знай, друг: то, что мне сейчас нужно, — это не просто зерно, это ведь еще и сердечность, любовь партии к народу, тесные отношения между партией и нами, ну… такие, как… между рыбой и водой. Это и традиции партийной честности. Вот о чем мы, крестьяне, постоянно думаем, тоскуем… Ждем, когда все это придет, ждем с нетерпением, уж до боли глаза проглядели…

На глаза Тунчжуну вдруг надвинулась черная пелена. Все вокруг закружилось. Его долговязая фигура начала валиться на пол. Чжу Лаоцин кинулся к нему, подхватил.

— Товарищ командир отделения! — вырвалось у него.

Одной рукой Чжу Лаоцин подтащил его к постели, уложил на нее. Тунчжун с трудом открыл глаза, губы его шевельнулись, чуть слышно, но упрямо он повторял:

— Дай в долг, я тебе верну… верну…

Чжу Лаоцин положил в пиалу печенье, налил кипятку и с ложечки принялся кормить друга.

— Давай, Тунчжун, доложим о вашей беде начальству, — тихо сказал он. — Оба доложим: ты — одноногий и я — однорукий?

— Докладывал уже!

— И что?

— Начальство говорит: початковые листья, рассаду батата можно в еду превратить и советует есть эту… эту химию тем, кто… семь дней голодал!

Чжу Лаоцин молча достал из кармана длинную, в целую пядь, трубку с яшмовым мундштуком и, сев на маленькую табуретку, раскурил ее. Курил он трубку за трубкой. Он буквально оторопел от услышанного. После долгого молчания заговорил. Голос его дрожал: