Ван Мэн - Средний возраст

За окном надсадно крикнули:

— Хуаннянь! С лошадьми беда! Лежат, не поднимаются! — это был Эрлэн, конюх первой бригады.

— Дядя Хуаннянь, слышите? — счетовод Цуй Вэнь настроился весьма решительно. — Не только люди — скотина не может ждать. По-моему, зерно надо брать! Пусть рушится на нас небо! Мы, члены совета, подопрем его!

Все повскакали с мест, загалдели:

— Так! Верно! Именно так!

Последним слово взял Ли Тунчжун:

— Дядюшка Лаоган! Знаю, что нарушаю закон, ты уж прости мне эту вину. Зерно берем в долг, ради спасения людей, скота. Потом, в будущем… постараемся собрать урожай побольше, расквитаемся с государством и грех мой искупим. А сейчас давайте займемся подготовкой. Немного погодя соберемся на западной околице. — И подумав, добавил: — От большой производственной бригады буду я один, этого достаточно. Шуанси и ты, Цуй Вэнь, останетесь здесь, в деревне, вместо меня.

Заседание окончилось. Приняв трудное решение, люди постепенно успокоились и покинули контору.

За чьим-то заклеенным бумагой окном мелькнули тени, послышались возгласы, прерываемые плачем:

— Батюшка, проснись… да проснись же! Хлеб-спаситель идет!

Со скотного двора третьей бригады старик Ли Тао уже передал мулов возчикам: двух в качестве коренных, четырех пристяжными — и теперь в прекрасном настроении держал речь перед остальными, привязанными к кормушкам, подопечными.

— Идет зерно с государственного склада! Перетерпели трудное время, пережили!

Откинув ватный полог, заменявший дверь, вошли Тунчжун, Сяокуань и конюх первой бригады Эрлэн. Сяокуань заговорщически подмигнул Тунчжуну и обратился к старику:

— Дядя Ли Тао, посмотрите, коммунары первой бригады пришли к вам за опытом!

Стоявший возле яслей старик обернулся:

— Скажешь тоже, жрать нечего, а он — за опытом!

— Скотина у тебя справная даже в лихолетье, хоть бери да запрягай. Слово волшебное, наверное, знаете! А у нас в бригаде лошади — только видимость одна! Насилу собрали для одной упряжки. Вот мне и поручили разведать, как вы их кормите.

— Кормлю как? — старик испытал такое чувство, какое приходит к человеку в зной, когда на него вдруг помашут веером. — Животина — тварь бессловесная. Все зависит от нас, людей. — Он переводил взгляд с сына на Сяокуаня. — Говоря по правде, у меня и от вас, начальников, есть кое-какие утайки… После страды, ближе к осени, я понял, что с зерном у нас худо будет, стал задавать скотине корма меньше, экономил… по горсти в день. — Ли Тао приподнял ворох соломы — под ним лежал мешок с фуражом. — Ну, вот. Пускай родимые мои сейчас едят не досыта, но кое-что в такую бескормицу жуют. Разве это опыт? Вот и весь мой опыт.

— Неужто вы и перед сыном таились?

Ли Тао взглянул на сына, сказал в сердцах:

— Что сын! Ему ничего не стоит быка на мясо пустить. Разве не извел бы он этот корм, доведись ему узнать о нем? — Старик вспомнил Пестрого Тигра и от жалости к нему вконец расстроился. — Но и вас винить трудно. Для меня эти животные дороже всего. В социализм въехать можно только на добром коне!

Ли Тунчжун с гордостью смотрел на родителя. Ему вспомнилось, как отец — общественная столовая тогда еще работала — клал в кормушки животным свою порцию каши, которую приносила ему сноха. Правда, делал он это, когда она уходила из хлева.

Поняв, что подходящая минута наступила, Сяокуань с вежливой улыбкой на лице сказал:

— Дядя Ли Тао, скоро нам отправляться за зерном, а в первой бригаде с тяглом — дела хуже некуда…

— Хочешь у меня скот забрать? — сердце у Ли Тао упало.

— В нашей бригаде каждому известно: без лошадей и мулов, которых пестуете вы, зерно нам не вывезти.

Старик сел на солому, задумался. Прошло немного времени, прежде чем он решился.

— Разве я допущу, чтобы из-за меня люди остались без провианта? Но лошади мои тоже не железные. Вот если только эта сычуаньская лошадка, да тот черный мул пойдут коренниками. Раз уж вы, начальники, заранее сговорились, мне ли, скотнику, против вас устоять!

Не дожидаясь, когда старик кончит говорить, Эрлэн подошел к яслям и стал отвязывать лошадей.

— Погоди-ка, — старик ткнул трубкой прямо в нос Эрлэна, — из своих выбирайте тех, что покрепче, да сильно не стегайте.

— Дядя Ли Тао, поглядите! — Эрлэн распахнул ватную телогрейку, задрал повыше рубаху, показал выпиравшие ребра. — Даже мне сейчас и кнут-то поднять не под силу!

Ли Тао деловито разглядывал голое тело, сумел даже сосчитать все двенадцать ребер; вроде и правда — в чем душа держится. Отвязал коня и мула. Сяокуань с Эрлэном увели их. Старик задержал сына:

— Говорят, зерна дают немало. Запомни сам и другим накажи: беречь зерно надо, когда полны закрома; поздно его беречь, когда скребешь по дну сусека. Лучше жить впроголодь, чем потом совсем без еды остаться. Нельзя набивать брюхо, когда всего вдосталь, не то потом… придется слушать, как в животе урчит… — Старик печально оглядывал сына. — Много навалилось на тебя в эти дни, сынок, вот привезут зерно, тогда… — отец показал на протез, — пусть и он отдохнет как следует. На костыле много не напрыгаешься.

— Ладно, отец. Когда привезут зерно, — Тунчжуну что-то пришло в голову и он добавил грустно: — и я, и он — оба отдохнем.

— Вот и я говорю. Еще немало придется тебе помотаться ради людей. — Закинув руки за спину, старик отошел к кормушкам.

За западной околицей Лицзячжая, на широком тракте, стоят запряженные подводы, возки. Члены отряда съели по две пиалы вареной репы с капустой и уже построились у ворот изгороди, окружающей деревню.

Ли Тунчжун проводит инструктаж: неукоснительно соблюдать дисциплину, после прибытия к складу грузить то, что дадут, лишнего не брать ни зернышка; на подводы не садиться, чтобы не заморить лошадей; окрестных жителей не тревожить — стоит глубокая ночь.

По белому от снега Каошаньскому шоссе трогаются в путь подводы.

— Садись на телегу, единственную ногу, верно, совсем умаял, — шепнул кто-то. Тунчжун сразу признал голос Чжан Шуанси.

— Ты не должен быть тут! — рассердился он.

— Я с тобой! Хоть на край света!

— Все члены совета бригады… здесь с тобой! — Это был уже Цуй Вэнь.

В скупом свете звезд Ли Тунчжун различил вокруг себя еще с десяток человеческих фигур, они молча следовали за ним. Он вздохнул недовольно и, припадая на протез, широким шагом двинулся дальше, к складу.

— Стойте! Остановитесь! — донеслись из-за ворот хриплые, рыдающие крики Лаогана. Спотыкаясь, он бежал за отрядом, падал и снова поднимался, все время продолжая вопить: — Дети мои! Вернитесь! Лучше околеем, чем к общественному добру прикасаться!