Ван Мэн - Средний возраст

— Пока работаю на этом складе, ни одной промашки не допустил. Мышей уничтожал, ровно с японскими чертями воевал. Как ты думаешь, ради чего? А ради того, что зерно — это кровь и пот хлеборобов, становой хребет нашего государства… Мои амбары приняли зерно и из вашего Лицзячжая, сто с лишним тысяч цзиней, но что у вас голод, я не знал. — Чжу Лаоцин красноречием не отличался, а сейчас, когда мысли у него путались, из его слов совсем трудно было понять, к чему он клонит. — Больше ста тысяч цзиней пшеницы в этом амбаре. Если бы не снегопады, закрывшие перевал, ее давно бы вывезли. В амбаре, что западнее, — пятьдесят тысяч цзиней кукурузы. И все — сорт «Золотая королева». До самых холодов мы просушивали ее на солнце. Сегодня безлунная ночь. Задняя дверь амбара будет только притворена, не заперта. Дежурю я один — безрукий. — Вдруг он закашлялся. — С легкими у меня неладно… совсем неладно.

Ли Тунчжун все понял. К нему вернулись силы. Он приободрился, соскочил с кровати, попросил:

— Брат Чжу, дай бумагу, расписку напишу.

— Не надо! — Чжу Лаоцин покачал головой, постучал пальцем по груди. — Ни к чему это. У меня тут все останется.

Листок бумаги Ли Тунчжун все-таки отыскал, присел к столу, отвернул колпачок ручки, задумался. Ему хотелось написать про трудности Лицзячжая, про неоднократные доклады начальству, про то, что сто человек, опухших от голода, находятся на грани смерти и отделяет их от нее лишь самая малость. Много разного хотел он написать, так много, что сам не знал даже, с чего начать. В конце концов на бумагу легли такие слова:

Весна страшно голодная. Уже семь дней нет пищи. Крестьянам-коммунарам нечего есть. Все стынут от холода. Вопрос стоит так: выжить или умереть. Я взял зерно на складе в нарушение законов. Отвечаю за все я один. Кукуруза спасет людей. Вернем на будущий год.

Настоящим подтверждаю: на складе Каошаньдянь я взял кукурузы пятьдесят тысяч цзиней.

Чжу Лаоцин нацепил выпуклые, стариковские очки, прочитал расписку, достал из кармана ручку, исправил слова «Отвечаю за все я один» на «Отвечаем за все мы двое» и под подписью своего товарища большими, кривыми иероглифами добавил: «Чжу Лаоцин, коммунист зерносклада Каошаньдянь». Задумался, точно припоминая что-то, затем торжественно открыл коробку с красной краской для печаток, обмакнул туда палец и приложил его к расписке.

Ли Тунчжун смотрел на боевого друга с благодарностью. Ничего не говоря, он прокусил свой указательный палец.

— Тунчжун, ты…?

— Да, я так…

И прижал окровавленный палец к расписке.

— Значит, в одиннадцать ночи! — сказал Чжу Лаоцин и сунул в карман шинели Ли Тунчжуна два пакетика с домашним печеньем.

Вернулся Ли Тунчжун в Лицзячжай в сумерках. Пока отдавал бригадам распоряжения подготовить подводы, а мельнику — мукомольню, в домах засветились окна — радостная весть как на крыльях облетела село: идет зерно с государственного склада!

— Тетушка, тетушка! — громко позвал Ли Тунчжун и через невысокий забор протянул жене Лаогана два пакетика. — Пусть он это сейчас съест, к утру наверняка досыта наедимся. — Не дожидаясь, когда старуха разберется, что к чему, повернулся и пошел в контору большой производственной бригады.

Неизвестно, что помогло: печенье или добрые вести об ожидаемом зерне, но не переступил Лаоган порог между жизнью и смертью.

— Не плачь, — сказал он жене, — теперь не оставлю тебя одну. Прикинул я, у нас с тобой еще лет десять впереди.

В потемках, опираясь на обе руки, он слез с кровати. Посмотрел через окно на контору бригады, находившуюся невдалеке. Там было светло — горел фонарь «летучая мышь». Отыскал палку и, не обращая внимания на ворчание старухи, зашаркал к выходу.

— Пойду, послушаю, о чем говорят. Раз жив, должен хоть малость пособлять другим, — сказал он и, качаясь из стороны в сторону, вышел.

В конторе шло заседание совета бригады. Устроившись у входа на чурбаке, Лаоган услышал почти весь рассказ Тунчжуна о предстоящем получении зерна. Он ошеломил и членов совета, и Лаогана, которому подумалось о том, как трудно досталось зерно и как не просто Тунчжуну секретарить. Что-то кольнуло в сердце. Он всхлипнул.

— Кто там? — высунул из дверей голову Цуй Вэнь.

— Это я! — Лаоган досадовал на себя: зачем помешал членам совета. Он оперся на палку, хотел было подняться, но не смог, видно, силы уже иссякли.

Цуй Вэнь помог ему встать.

— Входите, входите, чего одному сидеть тут?

— Думаю вот я, — старик смахнул со щеки слезу, — ой, как трудно быть человеком!

Посадили старика на небольшую лежанку, служившую Цуй Вэню постелью, когда тот дежурил по ночам у телефона. Все вернулись на свои места, примолкли. Первым нарушил молчание Лаоган:

— Тунчжун! Пускай умрем, а это зерно есть нельзя… В Лицзячжае во все времена никто не шел поперек законов… Вы все здесь… кто партиец, кто комсомолец, а те, которые не в партии, не в комсомоле… все равно опора для партии… ляжем в землю, а амбары общественные… трогать не след… — Он обвел всех взглядом. — В пятьдесят первом до председателя Мао в Пекине дошло, что у нас здесь нет одежонки, поизносились мы… Обеспокоился он, как бы мы не замерзли совсем… Ударили морозы, тут нам и прислал он теплую одежу… через руки теперешнего секретаря укома вручил мне вот эти ватные штаны. — Он похлопал ладонью по брюкам. — Вот эти. Когда с голодухи живот сводит, гляжу я на штаны и думаю… раз председатель Мао не дал нам замерзнуть тогда, неужто позволит, чтобы мы сейчас от голода… Перед Новым годом дули сильные ветры, может быть, телефонная линия оборвалась… погодим денек-другой, потом еще день-два… линию-то, глядишь, и починят.

В темноте, куда не доходил свет от «летучей мыши», кто-то всхлипнул.

— Придется потянуть еще пару дней, — предложил бригадир первой бригады Ли Хуаннянь, выбивая о подошву пепел из трубки. — Нельзя Тунчжуну брать на себя за всех такую ношу…

— Дайте мне слово! — заговорил Чжан Шуанси. Уже много дней подряд он сторонился односельчан, никуда не выходил, прятался у себя дома. Здесь он тоже забился в темный угол, сидел на корточках, а сейчас вышел вперед. — Дядя Лаоган, брат Хуаннянь! Пока мы еще на ногах, зерно надо переправить сюда. Через пару дней, боюсь, совсем обессилеем. Даже ежели зерно и дадут, доставить его не сможем. Умри от голода хоть один из коммунаров, грех ляжет на нас, и не искупить его нам во веки веков. А если Тунчжуна привлекут… то я… — он махнул рукой. В горле у него запершило. И словно проглотив комок, хрипло продолжал: — Тюрьма там, допросы, лагерь трудового перевоспитания или какие другие мучения… — все это я беру на себя…