Ван Мэн - Средний возраст

Вот так он совершил свое новое „контрреволюционное деяние“. Это выступление усугубило дело Ло Цюня до такой степени, что эхо звучит и сегодня. Но неужели это речи контрреволюционера? По-моему, так мог говорить только тот, кто искренне любит партию. Ло Цюнь говорил, и горячие слезы скатывались по его лицу. Я никогда не видела его плачущим, а он плакал, и люди в толпе плакали, и я плакала.

Под звуки этого плача какие-то люди подошли к Ло Цюню и, не церемонясь, увели его.

Все были ошеломлены. Я опрометью бросилась следом, но чьи-то руки оттолкнули меня. Кто-то грубо спросил, что мне, собственно, надо? Товарищи помогли мне подняться, глядя сочувственно и печально.

Тот вечер я провела в доме, где когда-то мы с Вами ночевали вместе, в том самом доме, где Вы признались мне в своей любви к Ло Цюню, где звенел радостный смех нашей юности, да, в том самом доме, где мы горячо говорили о своей преданности своему народу, своему делу, своей любви. Но в эту лунную ночь я была одна наедине со стрекочущими цикадами.

Как поступить? Я боялась, что Ло Цюня бросят в тюрьму; тогда я навеки потеряю его. И вдруг вспомнила про У Яо, человека номер один в нашем Особом районе, — он ведь был когда-то Вашим начальником и, мне передавали, волочился за Вами. Вы не захотели возвращаться в Заоблачные горы и были переведены в другой город, но ведь Вы могли замолвить словечко за Ло Цюня, может быть, Вы раскаялись в том письме, может быть, в тайниках души Вы еще любили Ло Цюня. О, если бы Вы захотели спасти его и вновь соединиться! Пусть я тогда потеряю его навеки — я все равно была бы счастлива!

Я попросила отпуск, чтобы разыскать Вас, и, лишь когда Вы отказались меня видеть, поняла, до чего была наивна!

Простите, что не рассказываю, с какими приключениями искала Вас: дело давнее и до сих пор болезненное. И все же я благодарна случившемуся за урок: у меня достало смелости и решимости встать на путь, который я считала правильным. Вскоре произошла важная перемена, она-то как раз и способствовала осуществлению моих планов: объявили о роспуске Заоблачного Особого района, и нам нужно было подыскивать новую работу. Может, в административной суматохе было не до Ло Цюня, а может, кое-кто из товарищей поддержал его, но мне стало известно, что его лишь сняли с должности и оставили на прежнем месте под надзором. Сняли с должности — это само по себе достаточно трагично, но для меня было счастьем уже то, что он не в тюрьме. Он мог продолжать свои исследования, а я — помогать ему.

И я подала в инстанции прошение оставить меня в Заоблачном районе — преподавать или вести какую-нибудь работу, связанную с техникой. Мое желание было столь ничтожно, что его удовлетворили. Вот так я вскоре прибыла в начальную школу в этой деревеньке. Устроилась и тут же обратилась в партком коммуны с просьбой перевести Ло Цюня в производственную бригаду, при которой находилась наша школа. Партком коммуны тогда возглавлял давний сослуживец Лин Шу, он не только согласился, но и помог мне. Все это лишний раз подтверждает, что подавляющее большинство людей в душе очень четко отделяло правду от лжи.

Я знала, что Ло Цюнь болен, болен очень серьезно, и мне нужна была подвода, чтобы поехать за ним в его производственную бригаду.

В последние дни 1959 года погода стояла ужасно холодная. Даже водопад, казалось, замерз: я не слышала его неустанного рева, когда, оставив подводу у въезда в деревню, отправилась искать Ло Цюня. И нашла его мечущимся в жару под ветхим армейским походным одеялом. В доме никого не было, лишь у изголовья стояла принесенная крестьянами лапша и чашка с водой.

Я тихо присела, оглядев унылую комнату, перо и тетрадь, лежавшие на кровати. Сдерживаться больше не было сил, какая-то волна — и горькая, и сладкая — поднялась в сердце, и потоки горячих слез брызнули на его измученное лицо…

Он открыл глаза.

Тревожно взглянул, у меня перехватило дыхание. Приподнял голову, и вдруг глаза его засветились. Сквозь пелену слез я увидела его чистый, мягкий, изумленный взгляд и поняла его сердце, как свое собственное.

„Ты пришла, дорогой мой человек!“ — прошептал он, выпростав руку из-под одеяла. Я припала к нему, а слезы все лились из моих глаз. Он нежно погладил мои волосы.

Вот так мы соединились, товарищ Сун Вэй. Я ясно понимала, сколь тяжкий путь ожидает нас, но твердо верила, что наши сердца, полные нежности друг к другу, устремленные к высокой цели, одолеют все преграды. И я сама повела подводу, на которой лежал мой любимый, сквозь ледяной ветер и снег по дороге мимо старой крепости. Меня провожали недоумевающие взгляды, а я шла, гордо подняв голову, иногда оборачиваясь и обмениваясь с Ло Цюнем понимающими улыбками. Вот когда я почувствовала, что такое настоящее счастье.

С этого и началась наша новая жизнь — столь нищая, что Вы и вообразить себе не можете, жили мы только на мою крошечную зарплату, а с нами была еще наша дорогая малышка Линъюнь, дочка Лин Шу, — ее мать вскоре тоже умерла. Так мы втроем существовали на несколько десятков юаней — не только пили, ели, одевались, но еще и книги покупали. Когда, бывало, позарез нужны были какие-то книги, мы решали месяц не покупать овощей и питаться одной соленой репой. Но если бы Вы знали, какой возвышенной, какой богатой была наша духовная жизнь! Днем я учительствовала, а он либо писал, либо читал, либо шел к крестьянам беседовать о жизни. А вечерами — разговоры обо всем: о науках, о литературе и искусстве и особенно о современном положении в стране, порой возникали споры, а иногда мы читали то, что он написал за день. Скажу без преувеличений, он стал настоящим ученым, а я — его верной помощницей, первым читателем и первым критиком. Его энергия и воля были поразительны, он просиживал ночи напролет, а утром ополоснет лицо — и опять за работу. И настроен был оптимистически. Бывало, я захандрю, затоскую, так он еще утешает меня. „Не надо, Цинлань, ведь если пошатнется вера в партию и социализм, то к чему вся наша работа, жизнь? Сегодняшние беды пройдут, настанет день, когда партия одолеет их. Да и беды эти оценивать можно по-разному Скажи, когда еще у меня было свободное время, чтобы просто поразмышлять? К тому же я получил возможность сблизиться с народом, узнал уйму вещей, о которых раньше не имел представления. И еще у меня есть ты. Так мне ли жаловаться на скудость жизни?“

Его позиция оставалась бескомпромиссной, неколебимой. В 1962 году кто-то убеждал его отказаться от своих высказываний, осудить поступки 1951-го, 1958-го и 1959-го годов, выступить с самокритикой, ведь тогда, может быть, отменят наказание. А он ни в какую, напротив — решительно утверждал, что тогда существовала левая опасность, а вовсе не правый уклон.