Ван Мэн - Средний возраст

Это в самом деле было замечательно.

— А ты не узнавала у ответственного товарища из парткома провинции, — спросила я ее, — как они смотрят на дело Ло Цюня?

— Узнавала! — ответила она ехидно. — Погодой интересуетесь? Можете не волноваться: теплеет. Разве вы не чувствуете запаха весны? Суровая зима ушла, набухают весенние почки — вот какая стоит погода! — Она рассмеялась, натянула шапочку, вспрыгнула на велосипед и бросила: — Будет минутка — забегу, все детально обсудим. Да, собираюсь подать рапорт о переводе в Заоблачный район.

Она махнула рукой, вцепилась в руль и умчалась.

Я следила за ней, пока она не растворилась в людском потоке. Этой весенней энергии можно было только позавидовать.

Но могла ли я предположить, что У Яо вернется как раз накануне нашего отдельского собрания?

Как обычно, едва переступив порог дома, он сразу позвонил, чтобы я пришла, не заботясь, занята я или нет. Всякий раз такой звонок поднимал в моей душе невысказанный протест: как ни выкладывайся, а в его глазах ты все равно нечто второстепенное, вроде подсобного рабочего. Такое чувство всегда оставалось после разговора с ним по телефону. Но сегодня, рассчитывая добиться его поддержки в деле Ло Цюня, я радостно отправилась домой.

Услышав о возвращении секретаря У, завсектором Чжу немедленно захлопнул папку с материалами и нетерпеливо дожидался моего ухода. Мне стало ясно, что ему необходимы указания секретаря У — проводить или не проводить собрание. Понимать-то я понимала, но не нашлась, что сказать, и, бросив ему невразумительное «ну ладно», отправилась домой.

У дверей стоял черный лимузин «шанхай», референт таскал вещи, и я поприветствовала его на бегу. Еще не открыв дверь в гостиную, услышала веселый смех — звонкий, но какой-то деланный: человек высокого ранга как бы давал понять, что снисходит до смеха. Я сообразила, что в комнате еще кто-то есть, и не кто-нибудь из подчиненных, а женщина. При важных персонах он лишь угодливо улыбался; с незнакомыми или со стоящими ниже по служебной лестнице тоже не смеялся.

И действительно, в комнате оказались даже две женщины.

У Яо барственно раскинулся на диване в своем обычном дакроновом кителе и синих шерстяных брюках западного покроя, лицо розовое — такого до отъезда не было. Он, как правило, одевался просто, но вот брюки у него были изысканные, что, с одной стороны, говорило о скромности, но с другой — демонстрировало солидное общественное положение. К таким тонкостям он был очень внимателен.

Увидел меня, но даже не двинулся, лишь улыбнулся и представил гостьям — врачу и медсестре, сопровождавшим его до дома. Довольно молодая, миловидная шанхайка, как я сразу поняла — врач, пылко пожала мне руку. У Яо поторопил меня, чтобы я велела нашей старушке приготовить поесть и лично включилась в готовку, ярко живописал, как заботилась эта врач о нем в санатории, так что хорошо бы и мне у нее обследоваться. Натянуто улыбнувшись, я пошла готовить еду.

Мне не хотелось сегодня пререкаться, необходимо было спокойно, без срывов обсудить дело Ло Цюня. Но я очень скоро почувствовала, как трудно сдерживаться. Его смех, барственная поза, указания референту перенести вещи из машины, мне — позаботиться об ужине, в то время как сам любезничает с женщинами, — все это было в порядке вещей, однако сегодня приводило в ярость. А ведь раньше до взрыва не доходило.

Не тени ли Ло Цюня и Фэн Цинлань, возникшие в последние два дня, тому виной? Не знаю.

Пока мы торопливо стряпали с домработницей на кухне, из гостиной беспрерывно слышался смех, а вскоре зазвучала какая-то нежная мелодия из приемника. Его собрал один его старый подчиненный, работавший в электронном управлении, но мужа никогда не тянуло к музыке, да он и не разбирался в ней. Нам с дочкой порой так хотелось включить, а он всегда ворчал. Не знаю, что ему сегодня приспичило; может быть, женщина включила? Она, я видела через дверь, стояла около приемника, а У Яо с выражением необычайного интереса на лице сосредоточенно слушал.

Я чуть не расхохоталась.

Вскоре пришел завсектором Чжу, затем еще какие-то люди, гостиная была полна.

После ужина гости начали неторопливо расходиться. Он еще позвал дочь, расспросил, что было, как вела себя за последнее время. С дочерью он тоже держался высокомерно и нередко полувсерьез-полушутливо роптал, что нет у него сына.

Только к десяти часам мы остались вдвоем. Лишь тогда он взглянул на меня и поинтересовался:

— Ну как, дома все в порядке?

— В порядке, — ответила я. — А ты поправился.

— Да? — Он вновь уселся на диван, повернул к себе торшер и, небрежно перелистывая свежие материалы, спросил: — Что на работе?

— Тебя ждут кое-какие проблемы.

— Обычное дело! — Он оторвался от бумаг и ухмыльнулся.

Очень не по душе пришлась мне его ухмылка, но я постаралась не обращать на это внимания и начала как можно мягче и спокойнее:

— Послушай-ка, хочу кое-что обсудить с тобой. — Я присела рядом с ним на диван, размышляя, как подойти к делу Ло Цюня и посоветовать мужу пересмотреть свою позицию: если когда-то человек ошибся, а потом исправляется — кто его за это осудит? Однако речь-то шла о Ло Цюне, и я какое-то время просто не знала, с чего начать. Да, его так легко с места не сдвинешь, можно лишь подталкивать потихоньку.

Лишь только он услышал, что я собираюсь говорить о чем-то серьезном, как лицо его помрачнело, но он тут же снова усмехнулся и закивал головой. Я уловила его настроение и решила начать издалека.

— Ты еще не слышал, — спросила я его, — недавно один ответственный товарищ из орготдела ЦК выступил с речью?

— Да, я слышал об этом — и даже читал!

— То же самое говорил и другой ответственный сотрудник ЦК, — продолжала я, — но мне кажется, еще не все наши товарищи прониклись этим духом. ЦК требует серьезно пересматривать дела безвинно пострадавших, а мы тут пока одно дело спихнем — другое затянем. Особенно медленно решаются проблемы, которые возникли еще до культурной революции, — они у нас пока даже в повестке дня не стоят.

Он хмыкнул вместо ответа. Я так и не поняла, слушает он или читает, и продолжила:

— В газетах в последнее время обсуждается вопрос о практике как единственном критерии истины. Товарищи говорят, что это чрезвычайно важная дискуссия, она касается прошлой политической линии, всего, что должно проверяться практикой. Это значит, что мы должны взяться в первую очередь за некоторые типичные дела…

И тут он вдруг прервал мой монолог звучной зевотой:

— Который час? Ба, уже скоро одиннадцать.

Я чуть не подпрыгнула от огорчения. Говорила, говорила, а все впустую. Вероятно, он увидел, что я нервничаю, и, отложив книгу, снова усмехнулся.