Ван Мэн - Средний возраст

Он все больше входил в раж, распалялся, махал руками перед моим лицом, брызгал слюной. Я, конечно, предполагала, что он будет против, но мне и в голову не приходило, что это до такой степени его взбесит. Я смотрела на его искаженное злобой лицо и не могла выдавить из себя ни слова. Мне бы спорить, отругать его, бросить ему, что он в долгу перед Ло Цюнем, а я стояла перед ним растрепанная, поносимая, униженная.

Я упала на стул, он продолжал что-то говорить, как вдруг в глаза ему бросился мой доклад, лежавший на столе. Он схватил его дрожащими руками, начал читать, но сразу же разорвал на мелкие клочки и швырнул мне в лицо, рявкнув:

— Так, значит, втайне готовишь доклад, все еще сочувствуешь этой погани, а ко мне…

Мне уже за сорок, но никто еще так не топтал меня, если, конечно, не вспоминать унижений от хунвэйбинов и цзаофаней. Я сидела, с ног до головы обсыпанная клочками бумаги, — и вдруг будто бомба взорвалась в мозгу: я потеряла сознание.

Не знаю, что он там еще нес, не помню, как очнулась, но увидела его склонившимся надо мной, и желудок словно вывернуло, меня стошнило. Он торопливо достал платок, чтобы вытереть мне губы. Я яростно оттолкнула его и зажала ладонью рот, сдерживая рыдания.

Он сел на стул напротив и испуганно отвернулся к окну.

Я обтерла лицо своим платком, с трудом поднялась, опрокинув стул, и хотела выйти, как вдруг он совершенно спокойно спросил:

— Куда это ты? — Не отвечая, неверными шагами я направилась к двери. Он встал и преградил мне путь. — Тебе сейчас нельзя уходить!

Я решила, что он боится, как бы люди не увидели моих слез. Но пока я раздумывала, он объяснил:

— После обеда будет собрание! — Вот уж не предполагала я, что в такой момент он потребует от меня еще присутствия на каком-то собрании, взглянула недоумевающе, и он добавил: — Ставлю тебя в известность. Ты ведешь собрание. Я буду выступать. Вытри лицо, вон там горячая вода и полотенце. Никто не должен видеть тебя такой, пойдут разговоры. Я тут несколько погорячился, но…

Его «но» так и осталось невысказанным — прозвенел звонок на работу, я вновь опустилась на стул. С меня посыпались бумажки, и я смотрела на них с недоумением. Он ходил кругами по комнате, что-то обдумывая, потом собрал бумажки, бросил в корзину и вышел.

За окном все громче барабанила капель. И у меня возникло ощущение, будто капли били по моему сердцу.

За стеной кто-то разговаривал, до меня доносились только возгласы «секретарь У» да «секретарь У» и его ничего не значащие громкие реплики подчиненным.

Я пребывала в оцепенении, не зная, что следует предпринять и какое там еще собрание он задумал. Уйти — но как? Остаться — смогу ли я сделать вид, будто ничего не произошло?

Опять отворилась дверь, и вошел У Яо, следом за ним — завсектором Чжу. Словно в первый раз появившись в этой комнате, У Яо со смешком обратился ко мне:

— Товарищ Сун Вэй, вы здесь на сверхурочной? Что, плохо себя чувствуете?

— Заведующая Сун, вы плохо выглядите, уж не заболели ли вы? — с показным участием спросил завсектором Чжу.

Мне хотелось оттолкнуть стол, выбежать за дверь, но я не сделала ни одного движения. Они так ловко все разыграли, что мне оставалось только делать вид, будто ничего не случилось. Досадуя на свою слабость, я встала, откинула волосы и произнесла только:

— Пошли на собрание!

Ну и народу навалило сегодня в отдел. У Яо привычно сел на свое председательское место, взял кружку-термос и стал отхлебывать чай, балагуря, беззлобно шутил с товарищами — и так до официального начала собрания, когда, приняв серьезный вид, он внимательно обвел взглядом небольшой зал заседаний.

Сославшись на головную боль, я передала ведение собрания завсектором Чжу. Чжу что-то проговорил, но у меня не было никакого желания вслушиваться, я сделала вид, что склонилась над блокнотом, изо всех сил пытаясь разобраться в собственных мыслях.

У Яо начал доклад — я и его внимательно не слушала. Какое мне дело, что он там сейчас говорит! Двадцать лет он диктовал мне. Я утратила собственный характер, стала его придатком, лишилась воли и, пожалуй, даже собственных мыслей. Я вечно поступалась своими интересами либо, надеясь на лучшее, старательно избегала конфликтов с ним, и вот к чему это привело: тебе в лицо летят клочки бумаги, а ты сидишь и слушаешь его начальственную речь.

Неожиданно я поднимаю голову — мне вдруг кажется, что взгляды товарищей устремились на меня со всех сторон, они пугают меня. Что случилось? Почему они так смотрят? И тут только до слуха долетают слова У Яо — оказывается, он называет мое имя. Почему на собрании речь зашла обо мне? Неужели…

И я стала прислушиваться.

— Товарищ Сун Вэй допустила ошибку, занимаясь апелляционными материалами, — донесся до меня его суровый голос. — Товарищ Чжу пытался остановить ее, но она должным образом не прислушалась к его мнению.

Так он, значит, выносит это на общее собрание! Если я правильно понимаю, его цель — припугнуть меня; вот почему все на меня так смотрят.

— Товарищ Чжу пытался урезонить ее, — продолжал У Яо, искоса поглядывая на меня, — объяснил, что я уже знакомился с этим вопросом, но товарищ Сун Вэй решила, что наши семейные отношения позволяют ей все. Вместо того чтобы заниматься настоящей оргработой, она сняла копию с материалов и широко распространила их, тем самым допустив серьезную ошибку, поскольку в материалах содержались нападки на линию партии и даже высказывалось недовольство великим вождем председателем Мао. У нас сейчас кое-кто склонен огульно перечеркивать прошлое, и за них мы должны взяться со всей суровостью, это бесспорно. Всем известно, что товарищ Сун Вэй моя жена…

Он усмехнулся. Заулыбались в зале. Но он уже продолжал:

— …однако я не могу не подвергнуть ее критике только потому, что она моя жена. Мы не имеем права потворствовать такому стилю. Недостаток товарища Сун Вэй — в ее сентиментальности. Жена этого самого Ло — ее соученица, вот потому-то она и оступилась. Мы не можем допустить подобных индивидуалистических чувств, и товарищ Сун Вэй уже осознала свою ошибку. В надлежащее время она представит отчет о своем поведении, и мы будем это приветствовать.

У меня больше не было сил терпеть. Как он обращается с собственной женой, принуждает меня отчитываться, а сам зарабатывает на мне славу поборника принципов, справедливого и беспристрастного человека. А обсуждение самого дела похоронил без следа. Не помня себя от возмущения, я вскочила, оттолкнув стул, схватила сумку и пошла к выходу.

Все это надо было предвидеть уже давно. Я шла к дверям, а он говорил: «У нашего товарища тяжело на душе, ей надо пойти домой отдохнуть. А я перехожу к предстоящим делам…»