Ван Мэн - Средний возраст

Одним махом я добежала до дома, закрыв дверь, бросилась на кровать и разревелась.

Жалкое существо, только и умеешь, что обливаться слезами!

Спать я перебралась в гостиную.

А на следующий день я заболела.

Когда накануне вечером он увидел, что я легла в гостиной, разразилась буря. Запер дверь — и давай читать нотацию: я-де, уйдя с собрания, противопоставила себя коллективу, и как бы я могла оставаться в нем, не сгладь он впечатления? Это, конечно, суровый метод, продолжал он, но публичная критика в мой адрес была совершенно необходима. А руководящему работнику так капризничать не к лицу.

Он все говорил, говорил безостановочно, так что я уже не в силах была терпеть и закричала, рывком приподнявшись на кровати:

— От твоих поучений у меня разламывается голова! Умоляю тебя, неужели нельзя оставить меня в покое?!

Мой резкий тон, выражение лица, вероятно, ошеломили его, и он поспешно ретировался.

Я с головой забралась под одеяло. Во рту было сухо, сердце бешено колотилось, голова трещала, по телу пробегал озноб, я пощупала лоб и поняла, что в самом деле заболела.

Часов в десять вечера вернулась дочь. Увидев, что я лежу одна в комнате, где обычно не спят, она удивилась и, испуганно подбежав к кровати, громко спросила:

— Мама, что с тобой?

Я не подала голоса. Она легонько потянула одеяло, посмотрела на меня, пощупала лоб и воскликнула:

— Похоже, у тебя жар!

Мне не хотелось волновать дочь, и поэтому я сказала только:

— Ничего страшного, простыла.

Она приникла ко мне, посмотрела прямо в глаза и прошептала:

— А вы не повздорили с папой? Папа ведь и дома корчит из себя бонзу, чуть что не по нему — сразу взвивается как ужаленный!

Я покачала головой и, чтобы сменить тему, спросила, почему она так поздно вернулась.

— Я ходила к тете Чжоу Юйчжэнь в общежитие, — ответила дочь. — Мы там слушали музыку, читали, у нее так много книг, не то что у нас.

— Почему она не пришла к нам?

— Она сначала хотела пойти со мной. Потом пошла позвонить, а вернулась вся в слезах. Я даже испугалась.

— Она плакала? — вздрогнула я. — Почему?

— Я спросила, она говорит, один хороший человек умирает, ей так жаль.

— Ты не узнала — кто?

— Нет, — дочь помотала головой, — я же никого не знаю, так чего и спрашивать? Да, она еще сказала, что ей надо поспешить туда, она завтра отпросится с работы и поедет в Заоблачный район!

— В Заоблачный?

— Ма, что с тобой? На тебе лица нет!

— Дай воды!

Я вдруг вся обмякла, руки задрожали. Неужели Цинлань? Я выпила глоток воды, откинулась на подушку, но тут же подняла голову.

— Она едет в Заоблачный, ты не ослышалась?

— Ну как я могла ослышаться! — Дочь изумленно посмотрела мне в глаза. — Ма, что ты так разволновалась? Ты тоже знаешь этого хорошего человека, который сейчас умирает?

Я кивнула.

— Кто это? Мужчина или женщина? Почему вы с тетей Юйчжэнь так переживаете?

— Это женщина! — Я ласково погладила дочь. — Таких женщин немного, и маме твоей далеко до нее!

— Ой! Ма! Почему же ты мне никогда о ней не рассказывала? Почему она никогда не бывала у нас дома? Кто она?

— Я потом расскажу тебе, а сейчас мне надо немного поспать. И ты иди спать, завтра в школу!

Дочь отпустила меня, спросила, не нужно ли мне лекарства. Я покачала головой, и только после этого она ушла, осторожно закрыв за собой дверь.

Теперь, когда я осталась одна, все происшедшее, да еще эта весть тяжкой глыбой обрушились на меня. Мне хотелось спокойно все обдумать, но голова раскалывалась. Я откинула одеяло. Закрыла глаза, и передо мной всплыло мягкое, спокойное лицо Цинлань, она нежно и в то же время отчужденно глядела на меня. «Цинлань, — невольно пробормотала я, — ты прошла сквозь такие испытания, и весна уже близится, неужели ты можешь умереть?» Она покачала головой и прошептала. «Дорогой мой друг, не скорби обо мне, я простая женщина, но я исполнила все то, что должна была исполнить, и я счастлива. А ты?»

«Я?»

«Да, ты!»

Тут я открыла глаза, и видение исчезло. Лишь моя тень, отброшенная безжизненным, тусклым светом настольной лампы, лежала на серой сумеречной стене. В изнеможении я откинулась на подушку, теперь меня бил озноб.

Наутро, когда, проснувшись, дочь забежала ко мне, я успокоила ее, отправила в школу. На самом же деле мне стало еще хуже. Слабость, ломота, высокая температура. Всего одна ночь, а я уже и шагу ступить не могу голова отяжелела, тело словно парит в воздухе, перед глазами туман. Но отчаянным усилием я заставила себя подняться — надо было позвонить Чжоу Юйчжэнь.

Только взяла трубку, Чжоу Юйчжэнь явилась сама. Девушка выглядела так же, как при нашей последней встрече, — свежая, бодрая, только более серьезная и задумчивая.

— Фэн Цинлань стало хуже? — спросила я.

Она кивнула.

— Я звонила вчера туда, хотела кое-что ей сообщить, но подошел Ло Цюнь, его душили слезы, я с трудом разобрала, что Цинлань уже без сознания, и он боится, что это конец.

Потом Чжоу Юйчжэнь сказала, что немедленно едет в Заоблачный, машину достала — не поеду ли я с ней? И еще добавила:

— Вы, мне кажется, просто обязаны. Считайте это общественным или личным — в любом случае вам надо поехать. Быть может, это будет ваша последняя встреча!

— Еду! Еду! — подхватила я. — Подожди, я сейчас — Хотела пойти одеться, сделала два шага, но вспомнила: — А не нужно ли захватить врача?

— Я все уже подготовила, — замахала она руками, — врач в машине, собирайтесь скорей!

В смятении я пошла в комнату, Чжоу Юйчжэнь последовала за мной. Там находился У Яо, уж не знаю, чем он занимался, только взглянул на нас с Чжоу Юйчжэнь мрачно.

— Куда это вы собираетесь?

Не удостоив его вниманием, я распахнула дверцы шкафа, чтобы достать одежду, и слышала, как Чжоу Юйчжэнь язвительно ответила:

— Нам надо кое-кого проведать.

— Кого?

— Тех, с кем вы не желаете встречаться! Двух прекрасных, твердых духом мучеников, имеющих к вам прямое отношение. Ну, как, надо еще произнести их имена?

Вот таким тоном говорила она, стоя перед У Яо, словно ей было все равно, секретарь он или кто-то еще. Потому-то У Яо и недолюбливал ее и даже немного побаивался. С ней он не отваживался держаться со своим обычным чиновным высокомерием, ведь Чжоу Юйчжэнь знала начальников покрупнее его — и все они любили ее как дочь.

Я не видела натянутой физиономии У Яо, но в его голосе послышалась усмешка:

— Ишь, либералка! Мученики не могут быть прекрасными. Нельзя отрицать прошлых кампаний, иначе…

— Вот оно что! — вскинулась Чжоу Юйчжэнь. — Вы боитесь признать, что раньше подвергали чистке хороших людей? А что вы называете отрицанием прошлых кампаний? Проведение политики исправления ошибок? Вы всех запугали, не зря про вас говорят, что стоите на пути.