Тарас Рыбас - Красный снег

— Не пришлось с этим. А что тебе? — насторожился Вишняков.

— Да так, ничего, — уклонился от ответа Трифелов. — Планы-то какие ваши?

— С тобой страшно говорить про планы, — улыбнулся Вишняков. — У тебя все по науке…

— За тобой тоже больших глупостей не наблюдается.

— А все же есть? — колюче поглядывая, спросил Вишняков.

— Давай, давай, говори, что собираетесь делать с. производством, с военными делами…

Это уже прозвучало требованием доклада. Про военные дела и производство надо говорить одновременно. Иначе как расскажешь о сокращении смен на шахте и о создании шахтерского отряда самообороны, о времени, как его надо понимать? Время переплелось-перепуталось, не разберешь, где война, а где только страх перед ней. Вишняков побледнел от волнения. Доклад, конечно, можно сделать. Сказать не про один поселок, а про всю степь, про то, как заливается она белогвардейской ненавистью и вот-вот станет местом военных действий, затеваемых белыми генералами. Трифелов умен, книгочей, знает науку торговли и умеет подсекать заковыристыми вопросами. Ему постоянно должен видеться не один дом, не один поселок, а степь, люди в степи, печаль и надежда в их глазах, кровавые ссадины на ногах, отмерявших сотни верст в поисках спасения и счастья, тупая ненависть в очах хуторских мужиков и зловещий блеск сабель в их заскорузлых руках, и в то же время — жизнь! Жизнь, про которую не скажешь, что она проста, как душа ребенка. Не один дерзко заголил свою спину: бей, секи, но скажи, где моя правда! Иной, как Гришка Сутолов, по глупости отдал жизнь, не зная зачем. А Паргина Арина молится, считая, что бог всему голова. Другому кажется: пригрози народу — он утихомирится, разойдется по домам и будет жить, как жил тысячу лет до этого. А больше таких, которым бы биться, — только бы силы хватило одолеть врага в открытом бою, И у них грудь дышит, глаза ищут небо, а сердце иногда заходится печалью. Тоже — жизнь. Миллионы сейчас ютятся в притихших хатах России, сгребают крошки в кулак, курят до огня на губах самокрутки, прячут детишек в погребах и спрашивают у каждого прохожего, как у пророка: что дальше будет? Ничего путного не будет, если без толку суетиться и думать, что новая власть только шашкой машет, а не пашет.

Революция дала свободу народу. Свободе не жить без ума и науки. Она во все свои жадные глазищи глядит на тех, кто желает сделать труд не только свободным, но и умным, кто стоит, стиснув зубы, отчаянно и дерзко перед белыми армиями, в душе своей носит не менее дерзкую и отчаянную мечту о том времени, когда умнее и лучше распорядится землей и заводом.

— Я ведь и правда что-то делаю не так, — сердито заговорил Вишняков под пристальным, молчаливым взглядом Трифелова. — Дитриха и Фофу принимал, может, из любопытства. Мы их привыкли ругать на всякий лад — кровопийцы, гады толстопузые. Однако у кровопийцев тоже что-то в голове есть, они умудрялись управлять промышленностью по всей России. Не забывай про этот ум. Одной руганью его не выбьешь. Они обещали помощь, а я видел белые руки, из которых не упадет милостыня. Если бы даже Дитрих и пожелал дать нам порожняк, он бы его не смог вытащить из калединских станций. Стало мне яснее и другое. Против нас, против всего Донбасса и его революционных шахтеров, против всего трудового народа России давно ведется наступление пострашнее того, с которым на нас готовится идти Каледин. Нашего брата желают взять голодом, холодом, безденежьем, разрухой. Запер я этого главнокомандующего голодом в трофимовской хате! Арестовать бы его, но для хода нашей войны с ним от ареста выгоды мало.

Вишняков подошел к столу. Доклад так доклад! От волнения у него пересохло в горле. Выпил залпом стакан воды. Взглянул на Трифелова, стоящего возле окна, — плечи вздернуты, правая рука под левым локтем, пальцы перебирают бороду, глаза задумчиво темнеют синими провалами, — черт-те о чем он думает? Но все равно надо досказать обо всем, как попу на исповеди.

— Пленные теперь — с нами, — вдыхая всей грудью, сказал Вишняков, — Их можно включить в отряд. Хороших мастеров, однако, надо занять работой. Франц закончит ладить замок на гаубице, его надо подержать для шахтных слесарных работ. А Янош пускай работает на ремонте вагонов. Две платформы нам надо переоборудовать так, чтоб на них можно было не только лес таскать с Косого шурфа, но при необходимости поставить гаубицу и пулеметы… Теперь насчет продовольствия. В ближайшие дни нам его никто не подвезет, сколько ни говори насчет компрода. Вчера Катерина Рубцова сказала, что можно организовать заготовительный отряд из одних баб. Дело это подходящее. Из других заготовителей казачки живо кишки выпустят. А бабы пройдут и на Дон. Для торговой помощи они попросили Филимона-кабатчика…

— Которого Филимона? — спросил Трифелов.

— Обожди, не перебивай! — отмахнулся разошедшийся Вишняков. — Я ведь знаю, по какой причине ты спрашиваешь. Сумнительный для тебя человек Филимон. А мы его испытаем! Кривобок, плут, а в нужную минуту, когда торопиться придется, и он уздечку для твоего коня вынесет. Ты поскачешь, Филимон остается, а услуга с уздечкой будет своевременной. Такого я понятия на сей счет…

Вишняков возбужденно глядел на Трифелова.

— Небось думаешь, что язык у меня длиннее щучьего, — смущенно сказал он.

— Чего ж извиняешься? — приблизился Трифелов к нему. — Слушать тебя интересно. Понятия твои, я думаю, не расходятся с понятиями революционного долга. Только не надо забывать, что помимо Казаринского рудника есть и другие рудники…

— Ты это о чем? — настороженно спросил Вишняков.

— А о том, что приехал я к тебе не только для того, чтобы приятные разговоры вести.

— Значит, слушал по обязанности? — обиженно спросил Вишняков.

— Обожди, не спеши! Товарищ Артем ждет прибытия в Харьков хоть малого состава угля из Донбасса, Бойкого товарища надо послать сопровождающим эшелона. От имени всех рудников и шахтеров.

— Кого же ты предлагаешь? Меня? — бледнея, спросил Вишняков. — Это за речь мою перед тобой?

— Товарища, который думает, что советская власть — это не только шашкой махать, а и землю пахать.

— Сымаете?

— Снимаем на время.

Вишняков нахмурился: не предполагал он, что их откровенная встреча может закончиться так.

— Плохого тебе никто не желает, — торопливо, словно прося прощения, произнес Трифелов. — Как ни трудно отрывать людей от живого дела, мы обязаны послать. Дебальцевский ревком тоже согласен. Среди нас нет другого такого человека, кто бы так яростно доказывал необходимость работы шахт для нужд советской власти.

— Давай, давай говори, — глухо произнес Вишняков.

— Лукавства тут нет никакого, — горячо продолжал Трифелов. — Отправишься вместе с эшелоном угля. На время твоего отсутствия в Совете будет председательствовать Сутолов. Ты не против?