Тарас Рыбас - Красный снег

Вишняков продолжал смотреть на него.

— Ты меня в отряд не посылай! — вскричал Петров.

— Все у нас по желанию делается.

— А уставился так, будто вдавливаешь меня в это дело! — засмеялся Петров.

Сутолов сообщил об обещании Трифелова приехать к вечеру. Взглянуть в глаза Вишнякову не решился.

— Давай встречай! — без интереса сказал Вишняков. — Чего ему надо?

— Не знаю, — тихо ответил Сутолов.

— А, Филимон! — оставив его, закричал вошедшему кабатчику Вишняков.

Сутолов отошел. А Вишняков будто сразу же забыл и о нем и о Трифелове.

Встречал то одного, то другого, что-то там кричал третьему. Подбродок гладко выбрит. Раньше, бывало, внизу оставались кустики щетины, а теперь до синевы гладко. Гимнастерка выстирана, воротничок приглажен. «Катерина холит…» — вспомнил Сутолов Варварину приметку о Вишнякове.

— Ящики ты выкинь! — доказывал Вишняков Филимону. — Ящику никто не поверит. А ведро — каждому известно. На ведро цену назначай!

Не замечаемый никем, Сутолов вышел.

В коридоре до него долетело:

— За каждый пуд угля будешь отвечать. Выдаст уголь Алимов — перед ним и ответ держать!

Голос басовитый. Сутолов передернул плечами, как будто ему стало одиноко и неуютно от этого голоса. «Ох, гад тебе в ребро!» — неизвестно кого ругая, шел дальше, па улицу, Сутолов.

— Гляди, товарищ Катерина Рубцова! — послышалось последнее, радостное.

А дальше уже без него:

— Не учи ученую!

— А где тебя учили торговые дела вести?

— Подумаешь, премудрость! Главное — не укради!

— Это я знаю, что ты не украдешь. А много ли привезешь?

— Отстань! Иди ты к лешему!

Стеша испуганно встретила ее за дверью:

— Чего это он так на вас?

— Эх, дурочка! Спрашиваешь о том, на что и я ни в жизнь не могу ответить.

— И воротничок, наглаженный вами, все мнет, мнет…

— Такие они, черти, и есть! — сказала Катерина, а потом, словно опомнившись, спросила: — Думаешь, не любит? Черта с два!.. Иди-ка ты мешки шить, живо! Я еще тут побуду.

Она вернулась к Вишнякову.

Теперь разгорелся спор с Лиликовым — сколько надо выдать продуктов за пуд добытого угля.

— Нет такого правила, чтоб всем поровну, — доказывал Лиликов. — Артели не одинаково работают, а забойщики — и подавно! Никак нельзя поровну!

— Ты мне о правилах, а я тебе скажу о голодных ртах.

За спиной шептались Паргин с Аверкием:

— Бузу затирает Лиликов.

— Слушай лучше, как твой кусок хлеба разделят…

Катерина вмешалась:

— Чисто малые дети! Доставь вначале, а потом дели! Паек надо установить. И тут вы хоть последние чубы друг у дружки повыдергивайте, а решит — народ!

Аверкий шумно вздохнул:

— На ярмарке горластые завсегда в доходе. А кто молчит, у того карман голодно кричит. Народ научить надо, как делить. Дура баба, не понимает!

Катерина повернулась к нему — быстроглазая, красивая, в дубленом полушубке с серым воротником из овчины, приятно оттенявшим смуглоту. Рябой Аверкий зажмурился, не решаясь долго глядеть в лицо пригожей молодухе.

— Я вот тебе заместо хлеба сушеных кислиц на узвар привезу, чтоб до оскомины наелся! — пригрозила она. — Поглядим, что ты запоешь!

— Ох, Катерина, — вздыхая, произнес Аверкий, — мало тебе завлекательности, так ты еще и властью обзавелась. Заживо в могилу ложись с моей корявой рожей.

Он обиженно засопел, уставившись в потолок светлосерыми глазами в рваных веках. Катерина догадалась, что обидела грубостью не только Аверкия, но, может, и самого Архипа.

Вишняков молчал, ожидая, что она скажет в ответ на слова Аверкия. «Господи, напасти какие!» — растерянно взглянула она на Аверкия.

— Что мне твоя рожа? — бросилась она к нему и поцеловала в изрытую оспой щеку. — Только и моего ума не принижай!

Сказала это и выскочила вон.

Аверкий тер щеку ладонью, тупо поглядывая на гогочущих мужиков. Затем, пряча слезу, стал ругать бестолковые «ярмонки», будто «введшие его в обман насчет народного порядка и справедливости», а потом неожиданно замолчал, потихоньку двигаясь, не надевая шапки, до самого выхода, как в церкви.

…Катерина возвращалась домой с Пашкой.

— Комиссаршей назначили? — спросил Пашка скрипуче.

— Кормить тебя, дохлого, кому-то надо?

— Добро, добро, покомандуешь!

— А мне и хочется этого! Охота испытать себя на другом деле. Никогда раньше не жила людскими заботами. А теперь вот… Или негожа, по-твоему?

— Можешь, наверное, — уклончиво ответил Пашка.

Радость ее ему не понравилась. У Пашки не было причин для радости: Вишняков обругал его «кислоокой бабой» и велел сразу же отправляться в Громки, куда начальником назначили Пшеничного, по мнению Пашки — въедливого и скучного мужика.

— У сотника коней для выезда возьмешь, — сказал Пашка. — Тебе он не откажет.

Катерина промолчала. Она понимала, что Пашка злобится. Он, как тот старик, которого на дороге придавила одышка, — сам останавливается и других возле себя придерживает.

— У Калисты давно был? — спросила она.

— С тех пор…

— Проведал бы.

— Нет желания. Да и ты заменила меня по части свиданий…

— Ладно, не шипи! На станцию пойди.

— Вишняков наказывал насчет станции?

— Пойдешь?

— Подожду, пока в твою торговую контору грузы начнут поступать.

— Еще что? — спросила она, не глядя на него и понимая, что Пашка не успокоится, пока не рассердит ее.

— Помолилась бы за упокой души Семена, — сказал он тихо. — Или уже забыла обо всем?

Катерина взглянула на него вызывающе.

— Помню, чего ж. Только ты мне не выговаривай за Семена! Молиться за упокой его души — не стану! За здравие Архипа Вишнякова — помолюсь! Пускай такие, как он, по двести годов тянут, пока всех дураков со света не сживут! В жены к нему пойду, ножки буду мыть, сон его беречь, умру за него!

Пашка закрыл глаза и поднял руки к лицу.

— Чего от света закрываешься? — зло спросила Катерина.

— Хватит того, что слышу, — хрипло ответил Пашка. — На свадьбу позовешь, может, и приду. Любопытно поглядеть, как венчаются комиссары…

Пашка запахнул шинель и пошел в сторону. Катерина поглядела ему вслед без сожаления. Утомил он ее, не хотелось его останавливать.

За легкой снежной поземкой виднелись и дворы, и дальние бараки, и старый карагач на юру, левее Благодатовки, и расплывшийся книзу башлык терриконика, и люди на широком шахтном дворе. Шахтерки их чернели па зимней белизне. Катерина заскрипела задубелыми валенками, успокоенно прислушиваясь, как повизгивает снег у нее под ногами, словно старые половицы скрипят. «Все уйдет и забудется, — думала она. — Свадьба состоится, и новоселье будет…» Радость близкая, возможная. И все же в глаза лезли убожество, бедность, страшно подумать, как продержаться до весны и устоять перед снежными бурями.