Тарас Рыбас - Красный снег

Возвращаясь из Лесной, где Трифелов проверял годность станции к пропуску поездов, Сутолов удивленно прислушивался к крикам в поселке.

— Чего празднуете? — спросил он у Алимова, вышедшего на улицу.

— Пленные офицер прогнал! — возбужденно ответил Алимов. — Мал-мала бил, а потом — степь!..

Сутолова не так уж взволновала эта новость. Ему хотелось поговорить о Вишнякове. Трифелов, посмеиваясь, прочитал присланную по почте статейку о Вишнякове. А Сутолову было не до смеха. В статейке высказывалась похвала за то, что ему, Сутолову, не нравилось в Вишнякове. «Ничего не могу сказать худого об отношении к украинцам», — писалось в статейке. Стало быть, к варте, рассуждал Сутолов. О фронтовой дружбе с сотником Коваленко тоже речь… Чего же Трифелову посмеиваться после этого?

— Приезжай к нам, допроси Вишнякова, — потребовал Сутолов.

— А зачем мне к вам ездить? Своя власть — сами и допросите.

Сутолову показалось, что Трифелов подбивает проявить большую решительность. Для этого и статейку прочитал, и о «своей власти» напомнил. Для верности спросил еще:

— А тебе разве не тревожно? Линии наши расходятся. Революционной твердости нет в Вишнякове. По данному моменту судя, нам надо сымать его с председательства.

— Вот и снимай, если удастся.

— Твое мнение какое?

— Мое мнение — как народ, так и я.

— Народ одурел от даровой работы в шахте! — вскричал Сутолов. — Народ на пожарище горелые сухари собирает! По закутам шепчутся, как ноги унести от казаков! Вот — народ!

— Какой есть, такой и есть, другого народа мы вам не пришлем, — оборвал его Трифелов. — Приеду, если будет время…

Он не стал больше говорить. Положил статейку в карман и уехал на Громки, к Пшеничному.

Сутолов решил поговорить с Кузьмой. Голова болела от усталости. Но он пошел к нему, уверенный в своей правоте, надеясь на поддержку Кузьмы. Гуляют шахтеры с пленными — пускай гуляют. Кузьма на гулянку не пойдет.

Окна в доме Кузьмы светились.

Сутолов постучал к нему.

Разговор начался осторожно.

— Чего ж сегодня не пошел в караул? — спросил Кузьма.

— Не пошел…

— Не из кого составлять или поленился?

— Притомился малость. Думаю, пускай другие походят. — Сутолов взглянул на Кузьму исподлобья.

— Кто же эти другие? — настаивал Кузьма, догадываясь, конечно, о ком речь.

— Вишняков, скажем, — подтвердил догадки Сутолов.

— У него любовь началась, — вмешалась Варвара. — У Катерины, говорят, ночует или она к нему ходит ночевать — ничего не поймешь…

Сутолов метнул на нее быстрый взгляд — поползли, значит, и слухи; ждал, что скажет Кузьма. Кузьма молчал, глядя под ноги и шевеля опущенными бровями.

— Любовь у одного, любовь у другого, — решил поддержать Сутолов Варвару, — а степя лежат свободные — скачи, гуляй!

Варвара подняла голову, готовясь еще что-то сказать. Кузьма, однако, опередил ее:

— Сходила бы к Паргиным, спросила, что принесла Арина из Ново-Петровки.

— Завтра могу пойтить.

— Кому говорю, сегодня сходи!

Варвара нехотя поднялась. После случая с урядником она боялась мужа — все же на глазах у всех застрелил человека.

— Говори яснее, что имеешь против Вишнякова? — спросил Кузьма, когда за Варварой закрылась наружная дверь.

— Не могу его понять, — потер ладонью лоб Сутолов. — Не могу, хоть убей! Не знаю я, почему он туда и сюда вертит, как сучка. Калединские генералы за тридцать верст от нас казаков рубке учат. Вот-вот поскачут в нашу сторону. А кто станет поперек дороги? Некому стрелять.

— Об этом я уже слыхал, — недовольно сказал Кузьма,

— Разве мало?

— Новое что есть?

— О всяких его провинах знает Трифелов, — подавшись к Кузьме, прошептал Сутолов.

— Какие провины?

— Не знаю. О разговоре с Фофой он нам отчета не давал. Сотник Коваленко — его фронтовой товарищ. Складов подпальщик — урядник. А урядника он выпустил из поселка!

— Свалить хочешь Вишнякова? — мрачно спросил Кузьма.

— Может, и так! — всей грудью произнес Сутолов.

— Кого на его место?

— Тебя!

— А почему не тебя?

— Мне нельзя отходить от военного руководства.

Кузьма встал из-за стола.

— Свалить хочешь? — спросил он еще раз.

— А ежли Вишняков и останется, — быстро говорил Сутолов, — то надо б его приструнить.

— Не верится, чтоб Архип поддался, — сказал Кузьма. — Да и приструнивать зачем?

— Во имя дела!

Кузьма отрицательно покачал головой. Ему тоже не однажды приходила мысль, что Вишняков в чем-то темнит и недооценивает опасности казачьего нападения на Казаринку. Но Сутолов явился, наверно, специально, чтоб уговорить его свалить Вишнякова с председателей. Ишь как торопится, даже щеки стали сизо-красными. Трифелова приплел.

— Свалить можно, если народ на то согласится, — сказал Кузьма.

— Народу рассказать надо!

— Гляди не промахнись!

— Мне для себя ничего не надо! — стал убеждать Сутолов, думая только об одном — чтоб Кузьма его поддержал. — Меня только страх берет, как мы врага встретим. Со всех сторон получается осада, ни одной щелочки, куда б уйти можно. Бабы, детишки за напиши спинами. А Вишнякову дела нет! Не бери много на себя, если к людям беда стучится!

Кузьма слушал не очень внимательно. Чем больше доказывал Сутолов, тем меньше ему верил. Сутоловы злы и мстительны, ум у них сидит за злой заслонкой. Небось не может побороть в себе обиды на Вишнякова за то, что тот не дает согнать всех шахтеров в строевую роту. Может, и другие обиды есть. А обиды считать сейчас не время.

— Прошелся бы на Благодатовку, — сказал Кузьма, прекращая разговор. — Присматривать ведь кому-то надо за порядком…

Глаза глядели непроницаемо спокойно, как будто ничего перед этим и не было, что бы его взволновало.

— Боишься прихода второго урядника? — криво ухмыльнулся Сутолов.

— Не одного меня беспокоит…

— Что же будем делать? — спросил у выхода Сутолов.

— Поглядим, как оно повернется, — неопределенно ответил Кузьма.

Настойчивость Сутолова сбивала с толку. Чем больше напирал, тем меньше верилось в его правоту.

А Сутолов был гордый — уговаривать не умел. Скребло презрение к себе, что додумался тайно подбивать Кузьму против Вишнякова. Неудача принизила его даже в собственных глазах.

Сутолов вышел на мороз, подняв плечи и пряча уши в коротком воротнике шинели. Свет от окон ложился на снег розовыми отблесками. Нестерпимо глядеть: как на рождество. На душе было сумрачно, хотелось, чтобы и повсюду ни искринки света, а только синяя зыбь ночи. В такой ночи яснее чувствовалась тревога.

Сутолов бесцельно пошел бродить по поселку.

А Казаринка все никак не могла заснуть. Где-то на выгоне мужичий голос орал песню: