Тарас Рыбас - Красный снег

— Где-то, говорят, есть еще Муромские леса, — оказал Паргин, — там свет деньской никогда не виден.

«Все им известно», — с досадой подумал Трофим.

— Все вырубили бельгийцы! — вздохнул Паргин.

— Меньше будет пристанища для бандитов, — вмешался Трофим.

Вишняков метнул на него взгляд.

— Бандитам и в голой степи место находится. Фатеха-персиянина чуть не убили… К твоему дому, Трофим, их стежки пролегли. Это нам известно.

Он встал, бросая окурок в снег. Трофим тоже встал.

— Можешь с обыском прийти!

— Мы знаем, к кому с обыском ходить!.. Сообщишь главному на Громках, товарищу Пшеничному, когда они к тебе явятся. А нам пора.

«Вот и вся тебе плата за погрузку леса», — подумал Трофим, с перепугу не зная, как ответить.

Вишняков с Паргиным взобрались на платформу. Пшеничный остался возле Трофима. Вася дал гудок. Раскатистый звук его понесся по степи, отдаваясь тягостным ожиданием в душе Трофима. Он теперь знал, что не остаться ему в стороне от происходящего вокруг, что жить в дальнейшем придется по приказам Пшеничного, а свободным разъездам Дитриха подошел конец.

— Мэни так кажеться, — сказал Пшеничный, когда паровоз, окутываясь паром, потянул платформу от Косого шурфа, — шо Дитрих скоро прыйде до тэбэ. Так ты поодризай постромкы, щоб далеко нэ втик!

Трофим опустил голову. Душа кипела от злости и страха перед будущим. Он шаркал по снегу валенком, выжидая, что Пшеничный скажет еще.

— Та за Фофою прыглядывай!

Трофим выпрямился.

— Острожным соглядатаем не стану! — вскричал он. — Иди заарестовывай их сей же момент. А под мой грех рублевый не лезь со своей копейкой!

Пшеничный приблизился к бородатому лицу Трофима:

— Грихы в раю будут счытать! А ты по-зэмному жывы! Як народ кажэ! Дэ зараз Дитрих?

— Не знаю, — ответил Трофим. — Ничего не знаю…

Вечерняя хмурь спрятала обоих. Трофим облегченно вздохнул, — все же благополучно обошлось на сей раз.

Второй час Дитрих сидел на станции Яма в ожидании поезда на Харьков. Все как и положено в «яме» — грязь, изнуряющая тишина, серая, непроглядная мгла. Давит низкое, облачное небо, давит дым из деповской трубы, угнетает одиночество. Золото и драгоценности Дитрих оставил и не намерен был возвращаться к Трофиму Земному. Чепуха, крохотная частица его состояния. Под угрозой гибели оказались все его капиталы. Но революционная Россия отнимала у него не только капиталы, а и уверенность в себе. Что делать дальше? Ехать за границу? Начинать все сызнова? Неужели Вишняковы справятся с дьявольскими трудностями разрухи и сумеют упрочить свою власть?

По перрону прошла женщина в худом пальтишке, с двумя детьми, укутанными в большие вязаные платки. «Вишнякову и этих придется отогревать и кормить», — зло подумал Дитрих. С тех пор как они встретились, Вишняков не давал ему покоя. Заросшее щетиной лицо Дитриха, наверное, было жутким. Женщина испуганно шарахнулась в сторону.

— Погодите, — неожиданно последовал за ней Дитрих. — Если вы тоже в Харьков, я постараюсь вам помочь.

— Спасибо, оставьте меня в покое.

— Вы боитесь меня?

Женщина прижала к себе детей и прошептала побелевшими губами:

— Избави бог от помощников…

— Я не бродяга…

Женщина торопливо ушла. Дитрих горько улыбнулся. «Почему же не признать истины, — я и есть бродяга… ни дома, ни друзей, ни занятий… Внешне, наверное, похож на грабителя. Увидев меня теперь, Вишняков бы обрадовался. Но не испугался, как эта истеричная дамочка. Его трудно испугать… Он — сильный человек, грабитель ему не страшен. Мы никогда не сможем сойтись. Пока у него сил и опыта меньше, чем у меня, я должен поступить с ним, как положено поступать сильному…»

Гремя колесами и свистя паром, к станции подошел пассажирский состав из шести ободранных и перегруженных вагонов. Дитрих скользнул взглядом по ступенькам и крышам, где сидели, подняв воротники полушубков, мужики и бабы, — мест нет. С сожалением он оглянулся на женщину, мечущуюся с детишками.

— Куда ты с ними, мать! — крикнули с поезда. — Сидела бы дома и не рыпалась!..

Послышался свисток паровоза. Состав тронулся. Дитрих пошел к дежурному, чтобы спросить о следующем поезде. По пути он подобрал газетку, оброненную женщиной. «Верну ей, когда все на вокзале успокоится…»

— Следующий поезд, дорогой господин или товарищ, — поднял на него тяжелые, набухшие веки дежурный, — должен появиться на нашей станции через сорок минут. Мы ничего не можем гарантировать.

— В отношении гарантии мы с вами уже объяснились.

— Ах, это вы! Извините, я и имел в виду усадить вас именно в этот поезд.

— Я бы хотел попросить вас еще о женщине.

— Это будет стоить дороже.

— Сделайте милость, — сказал Дитрих и сунул дежурному еще пятьдесят рублей.

Он нашел женщину в зале ожидания — грязной, вонючей комнате с темными окнами и тяжелыми дубовыми скамьями. Трудно даже пристроиться под стенкой, так было здесь тесно. Только чуточку свободного места в проходе и возле окоп, где дуло из разбитых стекол. Дитрих пошел к окну. Издали он кивнул женщине: ничего-де не получилось, но ждите.

Стоять невыносимо. Ноги ломило от усталости. Стараясь отвлечься, Дитрих развернул старую киевскую газету:

«С точки зрения обывателя», «Голос правды», «Куда мы идем»… Ничего нового, все те же рассуждения о катастрофе и разрухе, призывы к справедливости и благоразумию, сообщения с Верденского плацдарма войны с Германией. Удивительно пошло все… именно здесь, на станции Яма…

В газете оказался обрывок со статьей без заголовка. Дитрих, прочитав первые фразы, заинтересовался ею.

«…Я живу в поселке Казаринка, в центре Донецкого бассейна, рядом с Областью Войска Донского. Здесь действует власть Совета. Здесь же находится и наша варта. Мы мирно сосуществуем. Не стану предсказывать, как долго это продлится. Скажу лишь о „советчиках“, о тех людях, которые ведут за собой шахтеров. Первый из них — Архип Вишняков, личность колоритная, примечательная для данного времени. Он — демократичен, охотно встречается с людьми своего поселка по любому поводу, добивается улучшения их жизненных условий. Это создало ему популярность… — Дитрих оторвался на минуту, подумав, что автор статьи точен. Действительно, популярность Вишняковых растет, а в лагере белой гвардии нет и в помине такой личности. Грустно покачав головой, Дитрих продолжал читать: — Вишняков — типичный кацап. К людям иной национальности он относится незлобиво. В хороших отношениях с ним военнопленные австро-венгерской армии, работающие на шахте. Ничего я не могу сказать худого об отношении его к украинцам. В помощниках его ходит наш полтавский земляк Прокофий Пшеничный. Да и сотник Коваленко рассказывал мне, что на фронте они вместе сидели в окопе — Вишняков делился с ним последним сухарем. Сейчас они, конечно, не поддерживают никаких отношений. Между ними — война и нет войны, между ними — много недоразумений, которые породил большевизм. Как люди, они близки между собой, а как солдаты разных группировок они относятся друг к другу настороженно. Я верю, однако, что благоразумие рождающихся и умирающих одинаково, независимо от политических течений века, в конечном счете восторжествует…»