Тарас Рыбас - Красный снег

Дитрих взглянул на подпись внизу — «Андрей Косицкий». Рассуждающий поэт! Он тоже пытается понять Вишнякова.

«Национальное» мало занимало Дитриха. Он подумал что неплохо было бы отправить эту статейку Косицкого с соответствующей припиской комиссару Трифелову, осуществляющему контроль над Казаринкой. Пусть Трифелов почитает, как оценивает Вишнякова вражеская большевикам печать.

При этом он с облегчением подумал, что определил навсегда свое отношение к Вишнякову как отношение крайне враждебное, допускающее любые приемы борьбы. Ведь они были носителями разных идей собственности и не могли существовать одновременно — кто-то должен был умереть.

— Идите за мной, — сказал Дитрих женщине, когда подошел час прихода поезда.

— Зачем? — тихо спросила она.

Дитрих не мог объяснить: на него уставились внимательные глаза сидящих вблизи людей.

— Я хочу вам передать кое-что…

Женщина не пошла — она его боялась.

— Кто вы? — спросил Дитрих.

— Я жена военного.

— Кто он?

— Полковник царской армии Раич.

— Вот как! — неопределенно произнес Дитрих и вышел из вокзала: пришлось бы что-то врать о полковнике — надоело.

А потом, уже из окна вагона, он увидел ее, мечущуюся по перрону.

— Я тебе, дурья башка, говорю, — рокотал чей-то бас за дощатой перегородкой, — кости береги! Мясо уйдет — наживешь. А кости подломают — ложись и помирай!..

«Да, береги свои кости, — подумал Дитрих, радуясь, что ему удалось пробраться в вагон. — Береги, если можешь сберечь…» — мысленно сказал он женщине.

Торопясь сесть в поезд, он все же успел сунуть в почтовый ящик пакет на имя Трифелова. В пакете — газетка с корреспонденцией Косицкого о Казаринке и председателе Совета Вишнякове.

Провожаемый криками и бранью оставшихся на перроне, поезд медленно двинулся вперед. Дитрих уже не искал глазами жену полковника Раича. Он думал, как может отразиться на положении Вишнякова то, что о нем пишут в антибольшевистских газетах. «Во всяком случае, они не пройдут мимо этих писаний…» — утешал себя Дитрих, прислушиваясь к учащающемуся перестуку колес, к возбужденным голосам пассажиров.

Вскоре в вагоне потемнело. Приближалась ночь. Голоса становились тише. Никто, однако, не сидел спокойно. Дитрих брезгливо косился на своих соседей, наверно обовшивевших, мычавших в полудреме и вздыхающих, как перед смертью. Ему злорадно подумалось, что у всех Вишняковых, которые есть у большевиков, глотка разорвется, пока они успокоят и пристроят к работе этот устремившийся в поездки народ.

В Казаринке шумели до глубокой ночи.

Пленные разбрелись по поселку, обсуждая случай с сазадошами. Шахтеры разговаривали громче обычного: чужой язык иному как глухота, авось криком ее пробьешь. Пленные отвечали потише, посмеивались и чаще всего употребляли слово «хорошо». Хорошо — Совет, хорошо — революция, хорошо — бить капиталистов и генералов.

— Все им хорошо, — задумчиво шептала Арина, вернувшаяся из Ново-Петровки ни с чем.

Было немало радости и удивления, что и любящие порядок «немцы» взбунтовались. Пожар как будто выжег надежды на гордое, свободное житье. А «немцы» вернули эти надежды, вытолкав в ночную степь своих сазадошей. Они не побоялись связать свою судьбу с поселковыми, хотя и голод стоит у порога, и Черепков шастает по степи с карательным отрядом.

Я те скажу, — докладывал Аверкий, — весь немец вскорости за нами пойдет. Куда ему деться? Тож свой царь в кишку дует, а царица с распутными парнями таскается. Тот немец тоже с головой!..

Слухи о «том немце», армии, занимающей фронт, готовой в любое время пойти в наступление, тоже беспокоили. Газеты в Казаринку приходили редко. Те, которые приходили, были полны тревожных сообщений о переговорах в Бресте. Что-то там не ладилось: немцы будто бы не желали подписывать мирный договор с одной Россией, а настаивали, чтоб его подписали все союзники. А союзников ждать нечего — они продолжают воевать и выхода России из войны не признают и признавать не желают. Украинская республика послала на переговоры в Брест свою делегацию. С этой делегацией немцы ладят лучше, чем с делегацией Совнаркома. В одной газете было даже сообщение, будто германский генерал Гофман пригрозил наступлением на Россию, если она будет угрожать власти Центральной Рады.

Дело усложнилось еще и тем, что у советских командиров были разные мнения о войне: одни считали, что надо подписывать мир с немцами, а другие видели в этом уступку, гибель революции и требовали держаться до конца во что бы то ни стало. Пленные как никто другой могли рассказать о способности Германии воевать.

Комиссар Трифелов, как передавали, предлагал голосовать против мира в Бресте, подниматься на революционную войну. В этом он даже, говорили, не соглашался с Лениным. Трифелов не из шахтеров, к революции пришел, а понимать — не научился.

— Как ты думаешь? — спрашивал у Франца Алимов о войне.

— Я не понималь комиссар Трифелов… Русский желал мир, немец тоже желал. Война — не популяр. Один-два день солдат будет наступать, а потом — долой генерал! Вива мир!

— Солдат есть солдат, приказано — давай наступай!

— Солдат не есть одинаков солдат. Солдат умный и солдат глюпый, солдат — работчий и крестьянин, торговец и, как его… махен… ремесленник. Капиталист-солдат в Германии нет. Солдат немецкий отшень хорошо понимает солдат русский. Он не будет воевать против революции. Ваша революция нам — отшень хорошо!

— Славу богу, успокоил! — широко заулыбался Алимов.

Аверкий бросил шапку под ноги и стал считать, заламывая крючковатые пальцы:

— Солдат русский, да солдат немецкий, да солдат австрийский, да еще рабочий германских и русских шахт возьмутся все да ка-ак а-ахнут!..

— Русский человек любит кумпанию! — заорал Петров.

В каждом доме не жалели керосина, светили напропалую, выставляли на стол последние остатки солонины и картошки, угощали пленных и говорили про дальние страны, где тоже должны вспыхнуть революции.

— Что тебе другие страны? — изредка прорывалось сомнение.

— А ты их знаешь? Может, только оттуда и надо ждать подвоза продовольствия?

— Вустриц оттуда дождешься, если в России не вырастет!

— Чего вустрицы?

— Жабы, одним словом!

Все радовались, что рухнула наконец последняя препона единению пленных и шахтеров, не будет теперь ходить в Совет сазадош Кодаи и доказывать Вишнякову, будто пленные обязаны подчиняться присяге и не имеют никакого права принимать участие в революции.

Алена пела под губную гармошку Франца:

Она, как по случаю праздника, нарядилась в кофту с кружевной оборкой и поглядывала на Франца добрыми, блестящими глазами. Доверие и доброта Алены много значили — с ней это не часто случалось.