Тарас Рыбас - Красный снег

Другой голос подлаживался к нему:

Общая песня не получалась: первый голос тянул на два тона выше — за ним не угнаться. Только и того, что орут, что пора песен не прошла, а продолжается, несмотря на полночь.

…У Катерины были в гостях кроме Стеши Штепан и Янош. Туда же позднее явился и Вишняков. Одет он был в свежую, после стирки, гимнастерку, выбрит и причесан — будто сразу сбросил с себя десяток годов. Седеющие волосы не в счет. Голубые глаза смотрели задорно, весело.

Катерина порозовела от радости, что Архип был рядом, и все обнимала Стешу за плечи. Они будто породнились, как всегда роднятся женщины, когда наступает пора их сердечных тайн и надежд. Каждое слово, каждое движение приобретало особый, смысл. Архип — это уже дело ясное, а вот Янош — о чем он там говорит, поглядывая на Стешу? Катерина легонько пожимала локоть Стеши, та заливалась краской, боясь, что тайна может обнаружиться.

Катерина словно захмелела от радости. Она смеялась и корила себя за этот смех, не желая уводить Архипа от его всегдашних забот. Сердце подсказывало, что эти заботы никогда не мешали их любви. Все, что занимало Архипа, было интересно и ей, только из непонятной гордости она обманывала себя, как будто то, к чему он стремился, было ложно и не нужно ей.

— Теперь надо к нашим дворам привыкать, — сказала она Яношу и Штепану. — Петров хвалился, есть у него невесты на примете. Невесты приучат!

— Всюдэ хлеб о дву корках! — засмеялся Штепан, — Визму я тут молоду, а стара уже выскубла чуб. То дома зовсим голою головою прийдет! Янош — инша справа! — он ласково положил руки на плечо товарища.

— Гляди, разве я всех приглашала к нашим дворам! — засмеялась Катерина.

— Всюду добре, дома найлепе.

Смутилась Стеша, порозовели щеки и у Яноша. Катерина скосила глаза на Архипа — за поддержкой.

— Неужто не так сказала?

— Как сказано, так и понято.

— Не так понято! — спорила Катерина. — Про революционные дворы я говорила. Понимаешь, — обратилась она к Штепану, — не простая себе баба живет, а в красной косынке.

— Стеша будто и не носит красной косынки, — засмеялся Вишняков.

— А, идите вы к лешему! Совсем девку застыдите! Не обращай на них внимания, Стеша. Я говорю, что ихним людям надо привыкать к пашей жизни, чтоб она им не разлюбилась. Вместе горевали, вместе воевали. Ну что ты смотришь, Архип? Я ведь не про свадьбу, а про революцию…

— А Штепан — про свой чуб!

— Ох, беда! — зарделась Катерина. — Как это по-вашему: хочешь есть калачи — не лежи на печи?

— Без праце неезов колаче.

— К своим калачам мы вас зовем! — воскликнула Катерина. — Так я хотела сказать…

— Да что вы, ей-богу, тетка Катерина! — вскочила Стеша.

— Вот она, наша гордость! — поймала ее за руку Катерина. — Нигде стыдливей девок не найдете, как у нас. Прости меня, глупую, Стеша. Я ведь посмешить людей хотела. Солдатам оно интересно — про невест. Только тогда у них складки на лице расправляются. Чего ж нам, про пожар судачить? Богомольная Арина уже и самому богу о нем рассказала.

Вишняков улыбнулся: Катерина знает, что пожар сидит в печенках, и говорить о нем Архипу избегает.

— Богу поклоняясь, всегда только о себе думаешь, — сказала, нахмурившись, Катерина. — Я про Арину вспомнила — потихоньку потопала в Ново-Петровку за хлебом. А чего бы и меня не позвать?

Вишняков метнул на нее быстрый взгляд: неужто Катерина думает о том же, что и он?

— Арине много ли надо? — молвил он, ожидая, что будет Катерина говорить дальше.

— Это верно, ей много не надо. Она ведь первая испугалась? А нам всем будто и не страшно? Господи, я, грешница, еще про невест говорила. Где хлеб добывать будем, Архип?

Не сказала: «Что делать будем без хлеба?» или «Здорово теперь не попляшешь на голодуху», а спросила, где добывать.

— Покупать надо, — ответил Вишняков. — Часть угля можем выделить для продажи населению — в кузницы, богатым мужикам на отопление. Везти надо в деревню. Кто повезет? Наших мужиков отпускать в поездки никак нельзя: рабочие и военные руки нужны, да и не проехать им мимо казачьих кордонов.

— У нас бабы еще есть, — заметила Катерина.

— Чего бабы? — спросил Вишняков. — Если уж браться, так на всю силу. Дело опасное. Может случиться, Черенков завернет к себе во двор сани.

— Неужели мы такие худые, что ни на ком черенковский глаз не задержится?

— О-о! — загоготал Штепан. — Добре, добре!

— Красоты нашей не признаете? — расходилась Катерина.

— Погоди! — остановил ее Вишняков. — Я это не для смеху-веселья.

— Проведем, обманем! Верно говорю, Стеша? Завтра же грузите сани, а мы, бабы, повезем. Где продадим за деньги, где на хлеб променяем — это уж наше дело!

Вишняков во все глаза смотрел на Катерину, как она, распаляясь, продолжала:

— Штепан говорит: всюду хлеб о двух корках. А про нас, то и о десяти! Где прямиком, а где хитростью — лучше нас никто этого не сделает. Или ты Петрова снарядишь? Пропьет, прогуляет и уголь и сани! Пиши сразу же в отряд, — потребовала она, — меня, Стешу, Варвару — пускай меньше по Казаринке сплетен носит, Арину Паргину — для того, чтоб дело святее казалось. А из мужиков — хомуты править Филимона давай. Кузьма его расстрелом напугал, мы его в дороге отходим. А он нужон, чтоб торговлю с мужиками вести… Пиши, пиши, или ты не носишь с собой канцелярии?

Вишняков довольно посмеивался. Он не очень верил, что случится именно так, как предлагает Катерина. Было радостно, что ее будто подменил кто. Куда-то далеко отошло то время, когда озорная бабенка секла смехом его жизнь и обещала постирать бельишко после «всяких революционных походов». Стирает уже. Походы не закончились, а стирает. Да еще и разговоры ведет при этом, от которых легче на душе. Гляди, так и совсем весело станет жить на свете…

Студеная ночь принимала нашумевшихся вволю гостей, внезапной тишиной возвращая к раздумьям о трудном времени. Раздумьям этим было тесно. Ведь в Казаринке, как и в каждом шахтерском поселке, если уж темно, то темно, как в шахте. А если появлялась хоть слабая надежда, то светилась она, словно огонек в завале, — ярко и ободряюще. Жизнь у каждого шахтера редко озарялась радостью, — руби уголь, упирайся плечами в каменное небо кровли и не смей любоваться голубым небом, глотай штыб на полную грудь и задыхайся от чахотки, ложись в безвестную могилу, когда пройдешь через эти мучения. Жизнь эта была жадна ко всему, что обещало ей хоть малые радости.

Утром народ повалил к Совету.

Вишняков сидел возле окна, встречая каждого внимательным взглядом.

Явившийся после похмелья Петров заметил этот взгляд, вытер губы и прошептал:

— Будто в пост говядину на губах заметил…