Тарас Рыбас - Красный снег

Уголь в вагоны таскали носилками. От того места, где шла погрузка, тянулась черная полоса пыли. Лица темные, словно обуглившиеся. Спины, согнутые от усталости. Голоса хриплые, возбужденные.

— Дырки покрыли заплатами. А на ося глядели?

— Чего им сделается? Смазку надо дать хорошую!

— Два месяца, почитай, простояли на отдыхе!

— Вишняков Архип нашел!

— Ежели Катерину нашел, то вагоны мудрено ли!

Катерина быстро пошла дальше, туда, где должны готовить сани для поездки в деревню. Пересуды о ней и Вишнякове не обижали, — пускай всем будет известно, что они сошлись с Архипом. Кто бы чего ни говорил, словами ничего не изменишь. Слова рвут слабое, а сильное — ласкают. Не забудешь той ночи, когда она пришла к нему. Эта ночь, украшенная кровавыми печными отсветами, беспечная и отрешенная, была необходимой в ее жизни. Катерина не стыдилась ее. Большая любовь не стыдится огласки.

В мастерской было шумно — стучали молотками, пилили, строгали. В дымном полумраке, возле закопченного, с наледью, окна Катерина увидела Франца, а дальше, возле низкого слесарного стола, — Миху и двух ребятишек Петрова, Ивана и Сашку. Франц вырубал из листов железа лопаты, а ребятишки выравнивали их молотками и очищали напильниками от ржавчины. В дальнем углу курился горн. Возле него орудовал длинными щипцами Милован. На темном лице блестели белки глаз. Заметив поставленный торцом обрубок сосны, Катерина села на него, не желая мешать работающим.

Время от времени мастерская оглашалась восклицаниями Франца и Михи:

— Махен, Миха!

— Йа, махен!

Петровы при этом почтительно поглядывали на Миху. У рыжего Сашки блестело под носом: некогда подумать о себе. Миха толкнул его в бок:

— Пазе вытиразе!

Сашка с ужасом повел на Миху глазами.

— Нос вытри! — потребовал Миха.

Сашка быстро дернул рукавом по носу. Немецкий говор его подавлял.

— Махен, Миха! — снова крикнул Франц.

— Йа, махен!..

Сашка бросился тереть щеткой заготовку, засуетился и свалил две другие заготовки па пол. Металл загремел, Сашка побледнел от испуга.

— Балда, — выругался Миха.

Слава богу, не по-немецки, а по-русски. Сашка даже огрызнулся:

— Мало ли, бывает…

У выхода лежало десятка три готовых, синеющих от прокалки лопат. В петле из проволоки висело столько же тяпок.

— Гутен таг, фрау Катерина! — прервав работу, вскричал Франц. — Все порядке!. Можем грузить вар… как его по-русски?

— По-русски, — отозвался Миха, сдвинув едва заметные полоски бровей, — вар есть товар!

— Гут, гут, Миха! — похвалил Франц.

Миха кивнул головой. Петровы ребята, угнетенные его превосходством, подавленно потупились. Катерина подумала: хорошо, что Миха привел их в мастерскую. Не сидят дома, не ждут загнанно, когда явится отец и спьяна примется драть за уши.

Жизнь-то ребячья на шахте не очень ласкова, да и гладят-то ребят не мягкими, а жесткими ладонями в окаменевших мозолях.

— Выедем завтра на рассвете, — объявила Катерина, обращаясь к Францу и ребятам. — Пускай тут все лежит, мы сами погрузим.

— Выполняем приказ Вишнякоф, — блестя очками, сказал Франц. — Не сазадош Кодаи, а Вишнякоф! — повторил он, считая это очень важным.

Франц говорил о приказе с уважением, не допуская того, что он не может быть выполнен. Катерина горделиво вскинула голову и усмехнулась. Она только теперь поняла, что у нее, как у тех ребят Петрова, что-то удивительно круто изменилось в жизни. Франц это понимает: виду не подавал, что знал ее прачкой, сдавал белье и никогда не говорил с ней о шахтной работе.

— Счастливо вам оставаться! — попрощалась Катерина и вышла из мастерской.

В лицо после угарного чада пьяняще ударило свежим воздухом. Всюду было знакомое — потемневшие горбыли худых шахтных сараев, проржавелый хлам во дворе, шаркающие отяжелевшими ногами шахтеры, почерневшие от угольной пыли рамы в окнах управленческого дома, похоронная чернота утрамбованных заштыбленными подошвами тропинок. А на душе было бодро, спокойно и весело.

Вот и всадник проскакал, — кто бы это мог быть? Он тоже, наверное, не со злом, а с добром в Казаринку. Настанет время, когда каждый день по десятку будет приезжать таких всадников. Кончается прежнее: дует метель, метет, ставит сугробы поплотнее один к одному, ветер рвет тишину и громыхает где-то оторванной доской, как сторож колотушкой, — никого не жди, согревай душу своим теплом, никому другому ее не согреть.

Всадник, наверное, к Вишнякову, — мало ли теперь дел у Архипа? Скакал издалека — от разгоряченного коня валит пар. Спешил, наверное, не боясь надвигающейся ночи.

Катерина пошла к управленческому дому, помогать бабам шить мешки.

Всадник осадил коня возле коновязи, ловко соскочил, приладил на шею коню торбу с овсом. «Ничего, умеет», — одобрительно следил Вишняков. По плохо гнущимся ногам и напряженной, развалистой походке определил, что всадник давно не вставал с седла. Башлык опушен инеем, усы и борода белые.

— Никак Трифелов? — спросил Вишняков, узнав дебальцевского комиссара. — Украсило тебя!

— Любого в такую погоду украсит!

На ходу пожал протянутую руку и вошел в дом.

— Затишок у вас, — сказал Трифелов, стягивая башлык и обирая ледышки с бороды.

Усы и борода у него для солидности: годами молодой, тоже, видимо, наряжался для того, чтоб быть заметнее. Но не так наряжался, как Сутолов, — тот скрипел ремнями и устрашающе, — а красивее, наряднее. Так и должно быть: разного роду-племени — Трифелов из учительской семьи и сам учитель, а Сутолов из «нижних чинов». Роднило их только что-то внешнее, а в остальном люди разные. В серых глазах Трифелова, однако, тоже блеск, способный стереть улыбку с любой неуместно развеселившейся морды.

— Передавали мне, что собираешься к нам, — заметил Вишняков.

— Встречал Сутолова на Лесной — ему и говорил о приезде. Чего вы тут не ладите? — спросил он как будто без особого интереса, стряхивая снег с башлыка.

— Слухи, — покачал головой Вишняков. — Бывает, конечно, постоим кочетами, перьями пошевелим, на том и кончается. Делить нам нечего. Склады сгорели — в поселке голодно.

— Случается, после пожара виновников ищут, — сказал Трифелов, показывая, что с положением знаком.

Вишняков поймал его едкий, умный взгляд.

— На одном участке фронта, коим ты командуешь, замечен непорядок? — спросил Вишняков, ожидая неприятного объяснения. — Сторожевое охранение оказалось жидким — один дед с колотушкой. А у тебя в Дебальцеве — крыса не проскочит?

Трифелов уловил иронию, перевел на другое:

— Перебежчики сообщают, будто Каледин перемещает войска на Верхний Дон, — может, по Харькову готовится ударить. А немцы в Бресте ведут себя так, словно штабы договорились об общем наступлении.