Тарас Рыбас - Красный снег

— Чего ж, давай Сутолова…

— Вот и хорошо, что ты не возражаешь… Все остальные останутся на своих местах. Варту мы, ясное дело, разоружим. Телеграфиста отправь на Громки, иначе я его арестую. Терпеть не могу людей, с перепугу хватающих обидчиков за горло. Все — с перепугу или от большой лени. Из таких получаются или анархисты, или проповедники, или бузотеры…

У Вишнякова пропал интерес ко всему. Он не слушал Трифелова. Зачем слушать? Известно, что Пашка бузотер.

— Поедешь или останешься до утра? — спросил он у Трифелова.

— Поеду, некогда засиживаться.

— Гляди, волки в степи! — предостерег Вишняков.

Он почему-то избегал взгляда Трифелова. Вероятно, потому, что дебальцевский комиссар обидел его своим предложением сопровождать эшелон в Харьков, да еще и по той причине, что пропустил мимо ушей и оставил без ответа многое из того, о чем говорил ему Вишняков. «Значит, желает, чтоб я уехал», — решил Вишняков, расхаживая по комнате.

Трифелов ответил ему:

— Волки комиссаров боятся!

— Скажи лучше: минулось то время, когда волками пугали! — заметил Вишняков. — Жили все одними и теми же страхами — волки да разбойники. Вспоминали старое, если ничего нового не случалось. А теперь — каждый день новое… На черенковский разъезд можешь напороться. Ночуй здесь!

Уложил он его в своем доме. А сам пошел к Катерине. Чего теперь прятаться? Последняя ночь…

На пути встретил Сутолова. Сообщил, что Трифелов ночует у него. О своем отъезде промолчал — потом узнает. Сутолов ждал, однако, отвернув воротник. Вишняков догадался, что ему, может, и известна причина внезапного появления Трифелова. А если так, то и тем более рассказывать нечего. Вишняков коротко пожал руку, не желая задерживаться.

— Куда же ты? — спросил Сутолов.

— Найдется место переночевать…

И пошел не оглядываясь, удивляясь тому, как безмолвна и тиха Казаринка в эту ночь. Ни луны, ни звезд, небо будто кто задернул темным одеялом. А снег скрипит под ногами глухо и однообразно. «Не оттолкнут меня от дела, — успокаивал себя Вишняков. — Врос я в него всем телом, только шашкой срубить можно…» Перед тем, как войти, зачерпнул ладонью снег и растер разгоряченное лицо, чтоб Катерина ничего не заметила.

Черенков получил приказ выступить в деревню Сапетино — в десяти верстах севернее Чернухина и в двадцати восточнее Казаринки.

Наступило утро.

Испуганно прозвучал выстрел боевой тревоги. Из запорошенных снегом хат, спотыкаясь под тяжестью седел, высыпали не остывшие от хмельного сна казаки.

Черенков молча ожидал сбора на широкой чернухинской улице. Лицо его было серо-желтым, глаза мутные, воспаленные. Он браво похлопывал плетью по голенищу. Бравость была показной: неодолимая хворь подкашивала ноги и ломила голову — никак с ней не справиться. Взбадривая себя, Черенков потребовал подвести коня, вскочил в седло и загарцевал по улице. Андрей Попов восхищенно поглядывал на него:

— Ему б чертей в аду объезживать! Сидит в седле как влитой!..

Выхватив шашку, Черенков поскакал, подсекая кустарники возле заборов.

— М-м-и-и-а-ах! — неслось за ним.

Попов втянул коня во двор.

— Ненароком замахнется — рубанет меня до самого твоего хвоста… — зашептал он коню в морду и перекрестился.

После сумасшедшей скачки щеки у Черенкова покрылись розоватыми пятнами, стали чуть живее.

— По ко-оням! — скомандовал он и поскакал по улице, к выезду из села.

Отряд пошел за ним в строю по двое.

За отрядом двинулся обоз.

В розвальнях, утепленных сеном и овчинами, сидела Надежда. Она молчаливо глядела в белую, покрытую глубокими снегами степь. После убийства вестового Надежда будто окаменела. Чистенький паренек в сапожках запал в душу. Она часто видела его во сне. То он приходил с недосказанной историей своей жизни, то вдруг являлся с балалайкой, чтоб поиграть песни, то отправлялся на луга, где росли невиданные цветы, то упрекал есаулом: «Чего с ним спуталась? Он и тебя убьет, как убил меня…» Надежда пугливо открывала глаза и долго думала о привидевшемся, беззвучно плакала, не понимая, почему она, прежде свободная и независимая, не может выставить вон есаула, почему робеет перед ним, не решается взять валяющийся на столе наган и выстрелить в застывшее во сне лицо.

Он пил, бледнел от ярости, когда кто-то противоречил, сновал между людьми, не находя покоя, нетерпеливо ждал приказа о начале карательной операции. Заставлял готовиться к ней других. В Чернухине стоял шум, казаки суетились и бегали, стараясь быть похожими на своего есаула. А он тяжелел, хмурился и иногда открывался, говоря коротко и страшно. Это случалось в часы относительного спокойствия. Тишина, как ночью возле костра в темном, загадочном лесу. И хриплый шепот о жизни:

— Мы ее подломим! Подломим, чтоб не больно ярилась. Чиркнем спичкой и подпалим. А потом выспимся на пожарище. Хорошо гарью пахнет, бока ласкает теплая земля, на зубах пепел трещит…

Надежда не могла определить, в себе он или им овладевала горячка. Весь этот бред, однако, заставлял вглядываться в темноту и почему-то ждать появления поджигателей с застывшими лицами, готовых сжечь дом, лишь бы примоститься на пепелище и отогреть свои поясницы.

— А попы будут править молитву, — жестко звучал голос, — возопят: «Спаси, господи, нас, грешных!»

Каким образом у есаула могла появиться мысль о попах? Чисто блаженный!

Дальше он умиротворенно и жалобно пояснял:

— Надо, чтоб люди о спасении думали…

Неужели и его беспокоит мысль о спасении?

Жизнь катилась по земле в виде разных перехожих людей, невеселых слухов о разбойниках, о войне и казнях. Германская война налила столько слез, что у каждого, наверное, было солоно во рту. Люди ожесточились, легко загорались ненавистью. Может быть, и вправду их надо довести до того, чтоб они заговорили о спасении? Надежда не ходила в церковь, молилась больше из желания не отличаться от других людей. Мысль о спасении была доступнее бога, нравилась ей и была желанной.

…Скользят, поскрипывая, сани. Сидят, сбоченившись, в седлах казаки. Туманится горизонт. Проехали не так много, а последние, окраинные хаты Чернухина скрылись из виду. Передний всадник едва различался вдали. Надежда больше догадывалась, чем узнавала есаула по его крутым, будто стесанным, плечам, по привычке держаться в седле прямо, с показной бравостью, по тому, как он помахивал тяжелой плетью в вытянутой руке.

«Лучше бы никогда не видеть…»

Все связанное с есаулом порождало одни тяжелые воспоминания. До сих пор бросало в дрожь, когда память возвращала к первой встрече…

…Он вломился в дом, гремя тесаком. Надежда привычно налила ему самогонки — «скорее отстанет». Однако самогонка не брала есаула. Глядя на дверь, словно ожидая кого-то, Черенков спрашивал: